Чтение онлайн

подойдя к ней.
– Я не понимаю этого.

У Кити дрогнула нижняя губа; она быстро встала.

– Кити, ты не танцуешь мазурку?

– Нет, нет, - сказала Кити дрожащим от слез голосом.

– Он при мне звал ее на мазурку, - сказала Нордстон, зная, что Кити

поймет, кто он и она. - Она сказала: разве вы не танцуете с княжной

Щербацкой ?

– Ах, мне все равно!- отвечала Кити.

Никто, кроме ее самой, не понимал ее положения, никто не знал того, что

она вчера отказала человеку, которого она, может быть, любила, и отказала

потому, что верила в другого.

Графиня Нордстон нашла Корсунского, с которым она танцевала мазурку, и

велела ему пригласить Кити.

Кити танцевала в первой паре, и, к ее счастью, ей не надо было

говорить, потому что Корсунский все время бегал, распоряжаясь по своему

хозяйству. Вронский с Анной сидели почти против нее. Она видела их своими

дальнозоркими глазами, видела их и вблизи, когда они сталкивались в парах, и

чем больше она видела их, тем больше убеждалась, что несчастие ее

свершилось. Она видела, что они чувствовали себя наедине в этой полной зале.

И на лице Вронского, всегда столь твердом и независимом, она видела то

поразившее ее выражение потерянности и покорности, похожее на выражение

умной собаки, когда она виновата.

Анна улыбалась, и улыбка передавалась ему. Она задумывалась, и он

становился серьезен. Какая-то сверхъестественная сила притягивала глаза Кити

к лицу Анны. Она была прелестна в своем простом черном платье, прелестны

были ее полные руки с браслетами, прелестна твердая шея с ниткой жемчуга,

прелестны вьющиеся волосы расстроившейся прически, прелестны грациозные

легкие движения маленьких ног и рук, прелестно это красивое лицо в своем

оживлении; но было что-то ужасное и жестокое в ее прелести.

Кити любовалась ею еще более, чем прежде, и все больше и больше

страдала. Кити чувствовала себя раздавленною, и лицо ее выражало это. Когда

Вронский увидал ее, столкнувшись с ней в мазурке, он не вдруг узнал ее - так

она изменилась.

– Прекрасный бал!- сказал он ей, чтобы сказать чего-нибудь.

– Да, - отвечала она.

В середине мазурки, повторяя сложную фигуру, вновь выдуманную

Корсунским, Анна вышла на середину круга, взяла двух кавалеров и подозвала к

себе одну даму и Кити. Кити испуганно смотрела на нее, подходя. Анна,

прищурившись, смотрела на нее и улыбнулась, пожав ей руку. Но заметив, что

лицо Кити только выражением отчаяния и удивления ответило на ее улыбку, она

отвернулась от нее и весело заговорила с другою дамой.

"Да, что-то чуждое, бесовское и прелестное есть в ней", - сказала себе

Кити.

Анна не хотела оставаться ужинать, но хозяин стал просить ее.

– Полно, Анна Аркадьевна, - заговорил Корсунский, забирая ее обнаженную

руку под рукав своего фрака.
– Какая у меня идея котильона! Un bijou!

И он понемножку двигался, стараясь увлечь ее. Хозяин улыбался

одобрительно.

– Нет, я не останусь, - ответила Анна улыбаясь; но, несмотря на улыбку,

и Корсунский и хозяин поняли по решительному тону, с каким она отвечала, что

она не останется.

– Нет, я и так в Москве танцевала больше на вашем одном бале, чем всю

зиму в Петербурге, - сказала Анна, оглядываясь на подле нее стоявшего

Вронского.
– Надо отдохнуть перед дорогой.

– А вы решительно едете завтра?
– спросил Вронский.

– Да, я думаю, - отвечала Анна, как бы удивляясь смелости его вопроса;

но неудержимый дрожащий блеск глаз и улыбки обжег его, когда она говорила

это.

Анна Аркадьевна не осталась ужинать и уехала.

XXIV

"Да, что-то есть во мне противное, отталкивающее, - думал Левин,

вышедши от Щербацких и пешком направляясь к брату. - И не гожусь я для

других людей. Гордость, говорят. Нет, у меня нет и гордости. Если бы была

гордость, я не поставил бы себя в такое положение". И он представлял себе

Вронского, счастливого, доброго, умного и спокойного, никогда, наверное, не

бывавшего в том ужасном положении, в котором он был нынче вечером. "Да, она

должна была выбрать его. Так надо, и жаловаться мне не на кого и не за что.

Виноват я сам. Какое право имел я думать, что она захочет соединить свою

жизнь с моею? Кто я? И что я? Ничтожный человек, никому и ни для кого

ненужный". И он вспомнил о брате Николае и с радостью остановился на этом

воспоминании. "Не прав ли он, что все на свете дурно и гадко? И едва ли мы

справедливо судим и судили о брате Николае. Разумеется, с точки зрения

Прокофья, видевшего его в оборванной шубе и пьяного, он презренный человек;

но я знаю его иначе. Я знаю его душу и знаю, что мы похожи с ним. А я,

вместо того чтобы ехать отыскать его, поехал обедать и сюда". Левин подошел

к фонарю, прочел адрес брата, который у него был в бумажнике, и подозвал

извозчика. Всю длинную дорогу до брата Левин живо припоминал себе все

известные ему события из жизни брата Николая. Вспоминал он, как брат в

университете и год после университета, несмотря на насмешки товарищей, жил

как монах, в строгости исполняя все обряды религии, службы, посты и избегая

всяких удовольствий, в особенности женщин; и потом как вдруг его прорвало,

он сблизился с самыми гадкими людьми и пустился в самый беспутный разгул.

Вспоминал потом про историю с мальчиком, которого он взял из деревни, чтобы

воспитывать, и в припадке злости так избил, что началось дело по обвинению в

причинении увечья. Вспоминал потом историю с шулером, которому он проиграл