Чтение онлайн

– Долли, как я рада тебя видеть!

– И я рада, - слабо улыбаясь и стараясь по выражению лица Анны узнать,

знает ли она, сказала Долли. "Верно, знает", - подумала она, заметив

соболезнование на лице Анны.
– Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, -

продолжала она, стараясь отдалить сколько возможно минуту объяснения.

– Это Гриша? Боже мой, как он вырос!- сказала Анна и, поцеловав его, не

спуская глаз с Долли, остановилась и покраснела.
– Нет, позволь никуда не

ходить.

Она сняла платок, шляпу и, зацепив ею за прядь своих черных, везде

вьющихся волос, мотая головой, отцепляла волоса.

– А ты сияешь счастьем и здоровьем!- сказала Долли почти с завистью.

– Я?.. Да, - сказала Анна.
– Боже мой, Таня! Ровесница Сереже моему, -

прибавила она, обращаясь ко вбежавшей девочке. Она взяла ее на руки и

поцеловала.
– Прелестная девочка, прелесть! Покажи же мне всех.

Она называла их и припоминала не только имена, но года, месяцы,

характеры, болезни всех детей, и Долли не могла не оценить этого.

– Ну, так пойдем к ним, - сказала она.
– Вася спит теперь, жалко.

Осмотрев детей, они сели, уже одни, в гостиной, пред кофеем. Анна

взялась за поднос и потом отодвинула его.

– Долли, - сказала она, - он говорил мне.

Долли холодно посмотрела на Анну. Она ждала теперь

притворно-сочувственных фраз; но Анна ничего такого не сказала.

– Долли, милая!- сказала она, - я не хочу ни говорить тебе за него, ни

утешать; это нельзя. Но, душенька, мне просто жалко, жалко тебя всею душой!

Из-за густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы. Она

пересела ближе к невестке и взяла ее руку своею энергическою маленькою

рукой. Долли не отстранилась, но лицо ее не изменяло своего сухого

выражения. Она сказала:

– Утешить меня нельзя. Все потеряно после того, что было, все пропало!

И как только она сказала это, выражение лица ее вдруг смягчилось. Анна

подняла сухую, худую руку Долли, поцеловала ее и сказала:

– Но, Долли, что же делать, что же делать? Как лучше поступить в этом

ужасном положении?
– вот о чем надо подумать.

– Все кончено, и больше ничего, - сказала Долли.
– И хуже всего то, ты

пойми, что я не могу его бросить; дети, я связана. А с ним жить я не могу,

мне мука видеть его.

– Долли, голубчик, он говорил мне, но я от тебя хочу слышать, скажи мне

все.

Долли посмотрела на нее вопросительно.

Участие и любовь непритворные видны были на лице Анны.

– Изволь, - вдруг сказала она.
– Но я скажу сначала. Ты знаешь, как я

вышла замуж. Я с воспитанием maman не только была невинна, но я была глупа Я

ничего не знала. Говорят, я знаю, мужья рассказывают женам своим прежнюю

жизнь, но Стива...
– она поправилась, - Степан Аркадьич ничего не сказал

мне. Ты не поверишь, но я до сих пор думала, что я одна женщина, которую он

знал. Так я жила восемь лет. Ты пойми, что я не только не подозревала

неверности, но что я считала это невозможным, и тут, представь себе, с

такими понятиями узнать вдруг весь ужас, всю гадость... Ты пойми меня. Быть

уверенной вполне в своем счастии, и вдруг...
– продолжала Долли, удерживая

рыданья, - и получить письмо... письмо его к своей любовнице, к моей

гувернантке. Нет, это слишком ужасно!
– Она поспешно вынула платок и закрыла

им лицо.
– Я понимаю еще увлечение, - продолжала она, помолчав, - но

обдуманно, хитро обманывать меня... с кем же?.. Продолжать быть моим мужем

вместе с нею... это ужасно! Ты не можешь понять...

– О нет, я понимаю! Понимаю, милая Долли, понимаю, - говорила Анна,

пожимая ее руку.

– И ты думаешь, что он понимает весь ужас моего положения?
– продолжала

Долли.
– Нисколько! Он счастлив и доволен.

– О нет!
– быстро перебила Анна.
– Он жалок, он убит раскаяньем...

– Способен ли он к раскаянью?
– перебила Долли, внимательно вглядываясь

в лицо золовки.

– Да, я его знаю. Я не могла без жалости смотреть на него. Мы его обе

знаем. Он добр, но он горд, а теперь так унижен. Главное, что меня тронуло

(и тут Анна угадала главное, что могло тронуть Долли)...
– его мучают две

вещи: то, что ему стыдно детей, и то, что он, любя тебя... да, да, любя

больше всего на свете, -. поспешно перебила она хотевшую возражать Долли, -

сделал тебе больно, убил тебя. "Нет, нет, она не простит", - все говорит он.

Долли задумчиво смотрела мимо золовки, слушая ее слова.

– Да, я понимаю, что положение его ужасно; виноватому хуже, чем

невинному, - сказала она, - если он чувствует, что от вины его все

несчастие. Но как же простить, как мне опять быть его женою после нее? Мне

жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я люблю свою прошедшую

любовь к нему...

И рыдания перервали ее слова,

Но как будто нарочно, каждый раз, как она смягчалась, она начинала

опять говорить о том, что раздражало ее.

– Она ведь молода, ведь она красива, - продолжала она.
– Ты понимаешь

ли, Анна, что у меня моя молодость, красота взяты кем? Им и его детьми. Я

отслужила ему, и на этой службе ушло все мое, и ему теперь, разумеется,

свежее пошлое существо приятнее. Они, верно, говорили между собою обо мне

или, еще хуже, умалчивали, - ты понимаешь?
– Опять ненавистью зажглись ее

глаза.
– И после этого он будет говорить мне... Что ж, я буду верить ему?

Никогда. Нет, уж кончено все, все, что составляло утешенье, награду труда,

мук... Ты поверишь ли? я сейчас учила Гришу: прежде это бывало радость,