Чтение онлайн

Глупая, глупая юность!

Она спросила тогда Катарину: «О чем ты плачешь? Он всего только воин, ты даже и имени его не знаешь!» — и сама она, Мариам, не знала имени этого бестолкового воина, первого погибшего из сотни джигитов.

Катарина сказала: «Человеческая жизнь священна — короля ли, воина, пахаря. Нет ничего священней, а он умер по глупости, и по моему недосмотру».

Ах, глупая Катарина, мягкотелая, как улитка без домика!

Мариам усмехнулась, вздохнула и раскрыла книгу, где пришлось.

Пришлось на истории добродетельной дамы Алдоны и ее усталого сердца.

Мариам перелистывала страницы, разглядывая картинки. Вот первая встреча дамы Алдоны с пастухом Яковом — юная дама сидит на белом коне, легконогом, гордо выгнувшем шею, а пастух держит в руках ягненка. Вот дама Алдона посещает больных во время мора, из корзинки ее торчит горлышко обвязанной тряпкой бутылки и булка, а по щеке катится огромная слеза. Вот дама Алдона протягивает мешок денег мастеру каменщику — так художник изобразил основание Алдоной обители милосердных сестер. А вот и кощунственная сцена — дама Алдона отказывается стать монахиней, и ее, обнаженную до пояса, бичуют черноризцы. А в конце, в качестве завершающей виньетки, художник нарисовал багряное сердце, разорванное пополам, как если бы оно было из бумаги, и большую каплю крови, истекающую из разрыва.

Книга, конечно, была рукописная — печатни в Межгорье принадлежали церкви, а ни один церковник не позволит себе напечатать эдакое. Мариам посмотрела в начало книги, потом в конец — имени переписчика нет нигде, зато на первой странице красуется гордое «Из собрания Матвея Полянского». Безумец, этой своей росписью он сам подписал себе смертный приговор. Муртаз принес две книжки с такой вот надписью, одну Мариам передала преподобному Кестусу, другую — вот эту — оставила себе. Надо бы ее сжечь, да жаль, больно забавные картинки!

Мариам засунула книгу подальше, чтобы не попалась в глаза кому не надо. Пусть она, вдовствующая королева-мать, находится и на недосягаемой высоте, а все же осторожность превыше всего. Незачем дразнить гусей. Матвей Полянский дразнил — и где он? Впрочем, сам виноват. Его настырные намеки, что, де, хватит королю Марку горевать, пора жениться снова, а Луке принести обет безбрачия, слишком раздражали Мариам, и, что опаснее, заставляли задуматься других.

И бичевали Матвея Полянского на площади перед собором, как бродячего актера, и не помогла ему ни голубая его благородная кровь, ни родство с королевской семьей.

И скончался Матвей Полянский от полученных побоев.

И туда ему и дорога.

Мариам вернулась к огню, согнала с кресла успевшую уже удобно устроиться кошку, села.

Треск поленьев не раздражал более, а, наоборот, успокаивал, навевая ленивые приятные грезы.

Грезы были о прошлом — вспомнилась коронация в соборе святого Видгорта, и как преподобный Астафий, тогдашний епископ, мазал ей лоб и ладони благовонным маслом и водружал на голову массивную корону.

Покойная свекровь, Елизавета — да разорят шакалы ее кости! — плакала от умиления, глядя на них с Игнатием, молодых, стройных, красивых. Добродетельных — да, она, Мариам, была добродетельна тогда, и после тоже.

Мариам нагнулась, помешала угли в очаге, подбросила поленьев из сложенной аккуратно рядом горки. Пламя весело заплясало, пожирая сухую древесину.

Аллах свидетель, она была добродетельна и тогда, и после, и не ее вина, что ей пришлось грешить, Аллах свидетель, не ее вина!

Мариам закрыла глаза.

Фируза, старая, сгорбленная Фируза, кормилица ее матери, ее, Мариам, нянька и воспитательница, словно бы живая, встала перед глазами. Добрая Фируза, мудрая Фируза, беспощадная к ее, Мариам, врагам и обидчикам.

Фируза подслушала разговор — не первый, как она поняла, — между матерью и сыном.

«Сын, пора что-то решать, — говорила Елизавета (лизать бы ей в аду раскаленные сковородки!), — двадцать лет уже, как вы женаты. Позволь хотя бы Катарине осмотреть ее!»

«Мама, ты же знаешь, как Мариам боится колдуний, — отвечал Игнатий. — Подождем еще».

«Сын мой, королевство больше не может ждать. Нужен наследник».

По словам Фирузы год еще, один только год согласилась потерпеть Елизавета. А потом — развод.

В Бахристане разведенная жена возвращается к отцу.

В Межгорье — к матери.

Отца Мариам давно не было в живых, не было в живых и матери. Брат, султан, в первый же день по приходу к власти прислал матери «сердечное лекарство». Мариам не винила брата в смерти матери — вдовствующая султанша тасовала претендентов (своих сыновей и сыновей соперниц), как тасуют колоду карт, и четверо султанов уже сменились на троне, изведенные ли ядом, или пораженные случайной стрелой на охоте, или тихо придушенные подушкой в благовонной духоте опочивальни. Мариам горевала, конечно, но понимала, что у брата не было выхода, если он хотел прожить долго. Хотя долго он не прожил.

Куда деваться разведенной жене в Межгорье? Бывшей королеве? Потерять в один день все — все!

Фируза, умница, придумала.

«Притворись, — сказала она, — притворись, что ты беременна. Пусть тебя тошнит по утрам, пусть кружится голова. Я дам тебе травы, от которых лицо твое пойдет пятнами, а груди набухнут. Откажись делить ложе с мужем — беременные женщины часто теряют охоту. А когда придет срок — мы придумаем что-нибудь. Только ты должна избегать колдуний — они-то сразу поймут, что дело нечисто».

Где Фируза взяла младенца? Незадолго до тщательно подсчитанного срока, тайно, ночью, принесла в спальню Мариам — Мариам спала тогда отдельно от мужа — пищащий сверток.

«Мы скажем, что ты родила преждевременно, — хихикая и гримасничая, сказала она. — Что тебе приснился страшный сон. Кошмар приснился, и ты родила, и молоко перегорело. Никто ни о чем не догадается, вот увидишь! Только чтобы колдуний близко не было».

К тому времени колдуний во дворце не оставалось. Мариам не нужно было симулировать ужас перед ними — она по-прежнему их боялась, даже улыбчивую Катарину.

Младенца окрестили Марком.

Мариам застонала. О, знать бы тогда, что всего через год она забеременеет по-настоящему!

Фируза тогда предложила извести Марка, подлить ему что-нибудь в питье. Мальчик заснет и не проснется; колдуньи, конечно, поймут, что его отравили, но на нее, Мариам, никто не подумает. Она же мать!

Мариам отказалась. Не потому, что ей было жалко младенца, но из страха — вдруг с плодом что-то случится, или вдруг дитя долго не проживет; так, с наследником в запасе, надежнее.