Чтение онлайн

Богатые стали осознавать себя особым, «новым» народом и называть себя новыми русскими. Но «этнизация» социальных групп происходит не только сверху, но и снизу. Совместное проживание людей в условиях бедности порождает самосознание, близкое к этническому. Крайняя бедность изолирует людей от общества, и они объединяются этой бедой. В периоды длительного социального бедствия даже возникают кочующие общности бездомных бедняков, прямо называющими себя «народами», иногда даже получающими собственное имя.

Реформа делит наш народ на две части, живущие в разных цивилизациях и как будто в разных странах: на богатых и бедных. И они расходятся на два враждебных народа — они уже не ощущают друг друга ближними. Общая система норм рухнула. Этот раскол еще не произошел окончательно, части социально разделены, но они еще не стали враждебными расами (классами). Большинство богатых сознают, что их богатство — плод уродливых социальных условий. Как граждане они тоже считают, что проиграли от реформ. Эти люди не стали ни извергами, ни изгоями, изменится политический порядок — и они будут работать на восстановление страны. Отщепенцев, которые поклоняются мамоне, еще немного. Они не решат нашу судьбу, если мы найдем разумное, приемлемое для подавляющего большинства решение. Но сейчас состояние очень тяжелое: бедность одной части сопровождается демонстративным ростом благосостояния и потребления другой. Это порождает аномию в обеих частях.

Вспомним, как в России были созданы условия, в которых, согласно выводам Мертона, аномия возникает неизбежно. Одним из наиболее впечатляющих — в силу своей очевидности — следствием реформы в социальном плане стало обеднение большинства граждан.

Кратко опишем этот процесс. Воздействие проводимой в России реформы на общество было чрезвычайно разрушительным — это настолько очевидный факт, что не будем останавливаться на его доказательстве. Достаточное количество объективных показателей приведено, без всяких комментариев, в «белой книге» реформ [73].

Разрушение структур прежнего жизнеустройства создало ту питательную среду, в которой небольшое меньшинство смогло «наскрести» огромные состояния. Иными словами, обеднение большинства населения было выгодно некоторым социальным группам и явилось результатом их целенаправленных действий. Можно сказать, что оно явилось следствием молниеносной гражданской войны, в которой неорганизованное большинство потерпело поражение и было ограблено победителями.

За 1990-е годы в России сложилась огромная общность людей, которые не могли бы выжить, не нарушая норм. Вот размеры этой общности (2004 г.): «Истекшее десятилетие, когда численность бедного населения колебалась в пределах от 30 до 60 млн человек, характеризует весьма тяжелую ситуацию в стране, если учитывать, что сам уровень прожиточного минимума (ПМ) обеспечивает лишь физическое выживание: от 68 до 52% его объема составляют расходы на питание. Таким образом, в этих условиях около 45 млн человек либо вырабатывали стратегию выживания, либо пауперизировались, переходя в слой маргиналов» [23].

Очень тяжелым был 1993 год: «Падение чувства близости буквально со всеми группами отражает психологическое состояние, связанное с глубокой аномией, явно обнаружившей себя в тот период. В сознании людей российская трансформация зашла в тупик. 1993 год можно охарактеризовать как переломный для российского сознания: происходит переход от политического к социальному мировосприятию: политические события влияют и стимулируют, но не политическое сознание и поведение, а социальные чувства и рефлексии… Пик социополитического кризиса вызвал сильнейшую аномию и отчуждение буквально от всех социогрупповых образований, и в первую очередь от больших коллективных солидарностей» [92].

Но в этой книге речь идет не только об объективной стороне реальности, а о том, как она преломляется в сознании, и прежде всего в системе нравственных и правовых норм.

Быстрые и подвижные процессы, породившие бедность в России: приватизация и изменение типа распределения доходов. Приватизация лишила подавляющее большинство населения РФ постоянного источника значительных доходов в виде «дивидендов частичного собственника» — от общественной собственности на землю, промышленные и другие предприятия. Эти дивиденды распределялись на уравнительной основе в виде низких цен на главные жизненные блага или даже бесплатное предоставление таких благ (например, жилья). Как «частичные собственники» средств производства граждане СССР имели право на труд (на рабочее место) и были обязаны трудиться. Это объективная сторона дела. Для нашей темы важно восприятие этой реальности.

Если бы население приняло приватизацию промышленности как естественное право власти, установленное неким высшим законом, то оно бы примирилось с внезапной бедностью как стихийным бедствием или божьей карой. Но этого не произошло. Уже в 1994 году, еще в ходе приватизации, наблюдалось непримиримое неприятие приватизации, которое сочеталось с молчанием населения. Многие тогда замечали, что это молчание — признак гораздо более глубокого отрицания, чем протесты, митинги и демонстрации. Это был признак социальной ненависти, разрыв коммуникаций — как молчание индейцев во время геноцида.

Н.Ф. Наумова писала, что «российское кризисное сознание формируется как система защиты (самозащиты) большинства от враждебности и равнодушия властвующей элиты кризисного общества». На это важное наблюдение В.П. Горяйнов заметил: «Сказанное как нельзя точно подходит к большинству населения России. Например, нами по состоянию на 1994 год было показано, что по структуре ценностных ориентаций население России наиболее точно соответствовало социальной группе рабочих, униженных и оскорбленных проведенной в стране грабительской приватизацией» [74].

Здесь произнесено символическое определение: грабительская приватизация. Запомним его.

В исследовании, проведенном в июне 1996 года (общероссийский почтовый опрос городского и сельского населения), сделан такой вывод: «Радикальные реформы, начатые в 1992 году, получили свою оценку не только на выборах, но и в массовом сознании. Абсолютное большинство россиян (92% опрошенных) убеждены, что «современное российское общество устроено так, что простые люди не получают справедливой доли общенародного богатства». Эта несправедливость связывается в массовом сознании с итогами приватизации, которые, по мнению 3/4 опрошенных, являются ничем иным как «грабежом трудового народа» (15% не согласны с такой оценкой, остальные затруднились с ответом).

Данные опроса подтвердили ранее сделанный вывод о происходящем ныне процессе преобразования латентной ценностной структуры общественного мнения в форме конфликтного сосуществования традиционных русских коллективистских ценностей, убеждений социалистического характера, укоренившихся в предшествующую эпоху, и демократических ценностей, индивидуалистических и буржуазно-либеральных взглядов на жизнь» [75].

Вот главное: 75% воспринимают приватизацию как грабеж. Она осознана как зло. Эта травма так глубока, что произошел раскол общества по ценностным основаниям. Это сразу разрушило систему норм, которые регулировали отношения этих двух частей общества — большинства и тех, кто получил кусок общенародной собственности. Вследствие этого и социальная обстановка, и трактовка происходящих в социальной сфере процессов отмечены знаком глубокой аномии. Это проявляется как в рассуждениях и действиях политиков, так и в поведении тех, кто стал жертвой социальных изменений.

Этот фактор стал не просто инерционным, но почти постоянным. В 1998 году в Москве (!) «только 5% опрошенных уважали богатых людей и почти 60% требовали той или иной репрессивной меры по отношению к ним». К 2003 году оценки смягчились, но ненамного. Автор исследования, профессор РАГС В. М. Соколов, пишет: «Уровень толерантности москвичей виден из ответов на вопрос “Нужно ли в судебном порядке пересмотреть итоги приватизации, проводившейся в нашей стране с 1992 по 2000 год” 32% уверены, что “обязательно нужно”. “В какой-то мере, может быть, и нужно” — 33; “не нужно” — 18; затруднились с ответом — 17%.