Чтение онлайн

Этим исчерпывается перечень «специй», которые мы по доброй воле клали в общий котел. Но пищу приходилось готовить в трудных условиях, из-за тусклого света в пещере и тамбуре в суп часто попадали совсем нежелательные приправы. Имей я склонность к рассказам об ужасах, я мог бы поведать о многих супах, также вошедших в историю экспедиции, но по причинам противоположного свойства. Время от времени, когда с обедом случалось что-нибудь забавное или неприятное, я отмечал это в дневнике и раз-другой заканчивал описание дня сообщением об инородных телах в котле, из-за которых на голову дежурного сыпались проклятия, но которые одновременно умножали собой число смешных происшествий, запомнившихся в этом году, столь богатом приключениями. Но, что бы там ни было, в моей памяти остался лишь один случай, когда весь суп вылили обратно в котел, хотя, думаю, назавтра он был подан на завтрак и съеден без особых возражений. В те дни многие из нас вспоминали дни детства. Когда кусок сала, не съеденный за обедом, торжественно подавался на следующий день в качестве главного блюда – и только попробуй его тогда не съесть!

Какое важное место занимала еда в наших мыслях и наяву, и во сне, видно из того, как часто в моем дневнике встречаются такие замечания: «Мы все еще страдаем от недостатка соли. Сегодня «шоколадная» среда, а эта выдача неизменно приводит всех участников партии в радужное настроение. Мы по-прежнему много говорим, думаем и грезим о еде. Нового рациона явно не хватает». «Хорошо, что у нас мало света: всюду, особенно на полу, столько грязи, что для душевного спокойствия лучше ее не видеть. Удивительно, что мы еще не заболели. Ворвань и сажа въелись во все вещи, даже руки не удается отмыть. У дневального руки несколько раз на день становятся совершенно черными и только при рубке мяса для супа постепенно приобретают свой естественный цвет, что наводит на весьма грустные размышления».

Несмотря на все изъяны питания и полное отсутствие движения, мы, как ни странно, чувствовали себя вполне прилично. Мне представляется, что тому причиной был ограниченный мясной рацион. При нормальном питании, в условиях режима полудремы, не имея физической нагрузки, мы бы, конечно, не сохранили хорошей формы – иного объяснения благополучного физического состояния партии я не вижу [88] . В тех редких случаях, когда мы покидали пещеру, у нас всегда хватало сил на тяжелую работу – перетаскивание камней по сильно пересеченной местности, например. Единственным исключением был Браунинг. Его организм никак не желал примириться с морской водой и восставал даже против супа из тюленины на пресной воде. Состояние Браунинга вызывало серьезную тревогу, и если бы не заботы Левика, вряд ли он пережил бы зиму.

И все же больше всего его поддерживала неизменная врожденная веселость. В этом смысле он был опорой партии, так как владел неисчерпаемым запасом анекдотов и забавных происшествий и не лез в карман за острым словцом. До поступления во флот он жил на ферме в Вест-Кантри и мог часами развлекать нас рассказами о жизни в Девоншире. Я думаю, мы все были на высоте положения в эти долгие зимние месяцы, но, может быть, Браунинг держался лучше всех.

Во второй половине мая мы начали опасаться за крышу. Время от времени из глубин снежных сугробов доносились таинственные взрывы, и на потолке пещеры образовались в разных направлениях глубокие трещины. Я больше всего боялся, как бы не возникли четыре пересекающиеся трещины, которые обрушат потолок нам на голову. Двадцать второго мая загадочные звуки были слышны особенно явственно, и запись в моем дневнике за этот день гласит:

«По-прежнему держится сильный ветер, но на этот раз он повернул к югу, а потому сопровождается повышением температуры и облачностью. Поднялись только дежурные, остальные провели день лежа. Не могу сказать, что он доставил мне удовольствие, все время в пещере стоял невыносимый чад, от которого у меня воспалились глаза. Суп же опять переварился, его содержимое превратилось в лохмотья. Боюсь, что у меня нарушено кровообращение в пальцах левой ноги (кроме большого), а соответственно и во всей ноге, ибо они то мертвеют и становятся бесчувственными, то горят огнем, причиняя невыносимую боль. Вчера и сегодня нас беспокоят непрестанные очереди выстрелов в глубине сугроба. Такие звуки раздавались постоянно вскоре после нашего вселения в пещеру, но вот уже недели три как прекратились, и теперешняя канонада вызывает у всех недоумение. Сегодня на обед был суп из мозгов, очень ароматный, но думаю, что все питательные вещества из него выварились. Как ни странно, мы вполне удовлетворены тем, что день за днем лежим в мешках, не имея физической нагрузки, иногда даже не вставая по два-три дня. Но когда выходим наружу, никакой слабости не ощущаем».

Запись от 28-го свидетельствует о том, что мы продолжали совершенствовать наше домашнее хозяйство.

«Последнее нововведение заключается в том, что дурно пахнувший мешок для мяса заменили металлической обшивкой ящика из-под какао. Кроме того, решили следить за тем, чтобы нарубленное мясо использовалось не позднее следующего дня, – тогда оно не успевает испортиться. Досадно, конечно, что в таком холодном климате приходится заботиться о том, как бы мясо не протухло, но что поделаешь! Кемпбелл сегодня еще болен, но Браунингу, по-видимому, стало лучше. Остальные вполне здоровы и даже полны сил, когда выходят наружу работать, впрочем, это бывает весьма редко, как видно из моего дневника. Мне кажется, недостаточное питание вполне соответствует неподвижному образу жизни, благодаря этому мы сохраняем хорошее настроение и жизнерадостность. И да продлятся они как можно дольше!».

Двадцать пятого мая случилось весьма неприятное происшествие – мы чуть было не задохнулись. Предоставляю слово опять моему дневнику, который я тогда исправно вел:

«Продолжается западный ветер с сильным снегопадом, нас весь день заносит снегом. Сегодня в полдень из-за распространившегося в пещере смрада пришлось погасить жировые печки – забитый снегом дымоход не тянул. Дикасон водрузил котел с супом на примус, и последний быстро сожрал остатки кислорода. Прежде всего потухли лампы для чтения и, как мы ни старались, не зажигались от лучины, да и сама лучина потухла и не вспыхнула при соприкосновении с примусной горелкой. Погас и примус, и его не удавалось заново зажечь, так как не горели спички. Открыли дымоход, вход в тамбур, Кемпбелл вставил в него ледоруб, и, почувствовав приток свежего воздуха, все вздохнули с облегчением. После этого все наладилось и вошло в обычную колею, но у всех разболелась голова, однако не из-за сильного чада, как нам тогда казалось, а скорее из-за недостатка кислорода. Мы вроде бы научились противостоять даже самым злонамеренным выпадам погоды, и вдруг – вот досада! – новая непредвиденная опасность, но мы благодарили судьбу за то, что это не случилось ночью, когда все могли задохнуться в спальных мешках. Я думаю, что толстый слой льда, наросший на внутренней стороне снежной крыши, закупорил вентиляцию. После обеда Кемпбелл и Абботт расчистили сугроб перед входом в тамбур и воткнули в дымоход флагшток».

Отныне в дымоходе всегда торчал этот бамбуковый шест, с помощью которого можно было очистить его от снега. Мы чувствовали себя спокойнее, но ведь, как известно, ничто не дается даром. Под действием огня входное отверстие дымохода сильно расширилось, и кляп из пингвиньей шкурки уже не закрывал его так плотно, как прежде. Пришлось для этой цели пользоваться мешком из-под пеммикана, набитым обрывками шкур и водорослями, очень жирным и тяжелым, он тянул фунтов на двадцать [9,1 кг]. Дневальный, погасив огонь, запихивал этот сальный тюк как можно дальше в дымоход и поддерживал его в таком положении руками или бамбуковым флагштоком, пока тот не примерзал. Время от времени мешок падал дневальному на лицо или в печь, доводя его до полного отчаяния. Этот поединок разыгрывался каждый вечер к удовольствию зрителей, отравляемому, впрочем, мыслью, что если не завтра, так послезавтра настанет их черед. «Затыкание дымохода» навсегда осталось для нас образцом истинно антарктической доблести. Это занятие, хотя и очень неприятное, неизменно всех забавляло и давало пищу для шуток, над которыми весело смеялись пятеро участников партии. Соотношение пять к одному было верным залогом веселого настроения в партии. Над своими собственными неприятностями хочется смеяться спустя день, а то и два, но мы не упускали случая посмеяться над другими и давно усвоили ту истину, что давать окружающим повод для смеха почти так же приятно, как смеяться над шуткой самим.

Наш скудный стол казался Левику недостаточно аскетическим, и в конце мая он объявил, что хочет произвести опыт: просидеть целую неделю на одном мясе, а полагающиеся ему сухари, шоколад и сахар откладывать и на седьмой день устроить пир горой. У него хватило самообладания исполнить свое намерение, и жалость, которую мы испытывали к нему во все дни его добровольного поста, уступила место зависти при виде того, как он в конце эксперимента смаковал лакомства. Этого было достаточно, чтобы почти (но все же не совсем) склонить нас последовать его примеру. Сны о еде являлись нам все более настойчиво, теперь каждый грезил о каком-нибудь своем любимом кушании. Двадцать восьмого мая я записал в дневнике, что Кемпбелл и Левик мечтают о бисквитном торте с кремом, «я же изо всех лакомств отдаю предпочтение традиционному сухарному пудингу с патокой, какой нам давали в школе». После возвращения из Антарктики, куда бы я ни приезжал, я отыскиваю такой пудинг. Интересно, объедаются ли так же мои товарищи кремовыми тортами? Во всяком случае теперь, когда я разгласил их сокровенное желание, они уже никогда не испытают недостатка в этом кушании.

Запас тем для разговоров давно был исчерпан, мы все чаще стали повторяться. Само собой получилось так, что время коротали за хоровым пением, и тут у Браунинга и у меня бесспорно не было равных благодаря хорошей памяти и способности заменять забытые слова другими. Как я уже сообщал, мало кто из нас обладал голосом или мало-мальски приличным слухом, и я в последнюю очередь, но слова песен помнил прекрасно. В дни наших дежурств с Левиком мы с ним распевали не меньше двух часов кряду, пока варился суп. Хор с каждым днем звучал все увереннее, но избитый репертуар вскоре всем наскучил и пришлось напрячь свои мыслительные способности в поисках новых стихов. Мы так в этом преуспели, что песни разрастались не по дням, а по часам, особенно одна, которая включала множество детских прибауток и обрывков знакомых мелодий и доходила до тридцати – сорока куплетов. Случись поблизости прохожие, они в любое время дня и вечера могли бы услышать, как участники партии во всю силу своих глоток сообщают такие интересные факты, как, например,

Некоторое время тому назад мне посчастливилось прочитать статью Редьярда Киплинга в «Джиогрэфикэл мэгэзин», где он пишет, что запахи вызывают ассоциации с определенными этапами путешествия. Я согласен с ним некоторые запахи всегда будут вызывать в моем воображении Антарктику, например запах спирта при разжигании примуса или горячего жира, пролившегося на огонь, но для меня запах связан скорее со звуком, чем с определенным местом. Когда в апреле прошлого года я выехал с клубом Седжвика на холмы Уэллса и мы там снова перепели многие любимые песни, которые распевали в «иглу», две из них – «Боевой клич свободы» и «Старый король Коль» – живо напомнили мне соблазнительный запах готового супа, и я почувствовал прямо тоску по старому жилищу. Стоило мне закрыть глаза – и я возвращался на два года назад, а перед моим мысленным взором вставала закопченная и засаленная черная пещера, с проблесками снега и льда на омытых капелью стенах близ огня. Сквозь густой дым, подымающийся над жировой печкой, еле видна неуклюжая почерневшая духовка на тонких журавлиных ногах – бамбуковых палках, с которых свисают пингвиньи туши, тюленья голова, огромные куски красного мяса. Около огня хлопочет Левик и мешает в котле тонкой бамбуковой мешалкой, и по мере того как он ее проворачивает в супе, по пещере разносится обольстительнейший запах. Рядом на корточках сижу я, руки мои так одеревенели от холода на сквозняке, что мне не отличить – рублю я мясо или собственные пальцы. На них и в самом деле несколько порезов, которые перестанут кровоточить не раньше, чем через час, когда я согрею руки на первой кружке с супом. Но такие пустяки нас уже не беспокоят: кровь лишь сделает сегодняшнюю похлебку более питательной, а повязку накладывают только при особенно сильных порезах. Мы поддерживаем огонь и рубим мясо, почти не отвлекаясь на разговоры. За нами лежат в спальных мешках остальные четверо – в полумраке пещеры они напоминают больших мохнатых гусениц. Рано или поздно из какого-нибудь мешка раздается предложение спеть. Обычно я запеваю, а все подхватывают хором, который чуть ли не обрушивает крышу. Затем следует коронный номер Левика, «Старый король Коль», исполняемый в быстром темпе в надежде, что кто-нибудь ошибется, но мы уже знаем песню назубок и редко кто попадает впросак. Даже последний куплет поем правильно, начиная со слов: «Чего изволите потом?» – полковник вопросил», благополучно воспроизводим мудрые высказывания майора, капитана, адъютанта, младшего офицера, сержанта, барабанщика и последнюю строку, принадлежащую трубачу: «Видл, видл, видл, вей, нет людей нас веселей» и т.д. Далее в нашем репертуаре – «Кто убил петуха Робина», за ней – «Боевой клич свободы», а под конец, если огонь горит хорошо, Левика обычно удается упросить спеть песню собственного сочинения, на местные темы, о супе с ворванью и «духовке», увековечившую одно из немногих неприятных происшествий.