Чтение онлайн

Теперь француз должен передать это вверх по лестнице, и те, кто намек понял, должны дать ответ России на ее предложения (вернее, ультиматум), изложенные императором.

Ответов на этот ультиматум я не нашел. Искал старательно. Значит, все союзники расценили его как шантаж, я такой вывод могу сделать. А вы?

Или просто заранее они и не думали учитывать интересы России, надеялись к моменту разгрома Германии увидеть ее истощенной и согласной на любые условия, надеялись бросить кусок поменьше и этим отделаться? Разве так думать мы не имеем оснований?

А почему именно этот день был выбран для доведения до союзников наших условий? Что такого произошло накануне?

Оказывается, что 15 ноября 1914 года Директивой Главного Командования Франции прекращены активные боевые действия, и армии союзников перешли к позиционной войне.

Вот оно что! И русский царь, будучи человеком достаточно умным (но не гениальным, не будем строить иллюзий), о чем свидетельствует и П. Врангель:

«Ум Государя был быстрый, Он схватывал мысль собеседника с полуслова, а память его была совершенно исключительная. Он не только отлично запоминал события, но и лица, и карту; как-то, говоря о Карпатских боях, где я участвовал со своим полком, Государь вспомнил совершенно точно, в каких пунктах находилась моя дивизия в тот или иной день. При этом бои эти происходили месяца за полтора до разговора моего с Государем, и участок, занятый дивизией, на общем фронте армии имел совершенно второстепенное значение».

Так что император просчитал намерения союзников мгновенно. Ему стало ясно, что Англия и Франция намереваются вести войну на наше истощение, потом, выбрав благоприятный момент, добить Германию и продиктовать условия мира и своему противнику, и своему союзнику.

Поэтому царским правительством было принято решение передать наши условия послевоенного раздела мира. Для этого каких-то конференций, как справедливо заметил царь в беседе с Палеологом, собирать не было пока смысла, а чтобы предложения России выглядели не пустой болтовней между министрами иностранных дел, они были озвучены лично императором и подкреплены наглядно, на заранее приготовленных к встрече с послом картах.

Это, понятно, всего лишь версия, но я не вижу даже оснований предполагать другую трактовку тех событий 21 ноября.

Кроме того, исходя из того, что не были ни русский царь, ни его министры круглыми дураками, можно делать выводы, что уже первые боевые действия нашей армии не были направлены на разгром противника. Задача заключалась в стабилизации обстановки на фронте и, максимум, в создании плацдармов для дальнейших наступательных действий, когда в них возникнет потребность. Решающие битвы ждали своего времени. Опыт войн России не мог не быть использован при подготовке планов и этой войны. А этот опыт свидетельствовал о том, что почти никогда наша страна не могла воспользоваться в полной мере военными достижениями, так как, победив на поле боя, проваливалась экономически. Вот Николай Второй и не хотел дать в этот раз такого шанса поглумиться в очередной раз над русскими победами своим заклятым друзьям.

Понятно, что озвучивать такие планы было равноценно самоубийству. Во-первых, могла возникнуть реальная опасность сепаратного мира между остальными странами Антанты и Тройственного союза. Во-вторых, а как довести до общества и армии такое: воевать будем ни шатко ни валко, пока союзников не доведем до дистрофии? И как немцы и австрийцы на это отреагируют? Они дадут так воевать?

Поэтому все должно было выглядеть как естественный ход вещей, а сделать это можно было, только посадив армию на голодный снарядный паек и придерживая не в меру ретивых суворовых.

Попробуем именно с такой позиции посмотреть на события Первой мировой войны. Для этого воспользуемся мемуарами Брусилова, умнейшего и талантливейшего полководца той войны. Когда я их перечитывал, еще не предполагая, что война изначально планировалась затяжной, у меня возникало странное чувство, что автор просто многое недоговаривает, а почему недоговаривает, не мог сообразить. Он свои размышления о ходе боевых операций и странностях получаемых им приказов командования излагал только в том виде, в каком они были на момент происходящих событий, и очень редко добавлял к ним выводы, которые могли быть сформулированы ко времени написания мемуаров.

Сейчас, когда я рассматриваю записки Брусилова с точки зрения своей версии, мне понятны причины этой странности: он не мог сказать в то время открыто о стратегических задумках царского командования. Читаем вместе, что он пишет:

«…с начала войны я никак не мог узнать плана кампании. Когда я занимал должность помощника командующего войсками Варшавского военного округа, выработанный в то время план войны с Германией и Австро-Венгрией мне был известен; он был строго оборонительный и во многих отношениях, по моему мнению, был составлен неудачно. Он и не был применен в действительности, а по создавшейся обстановке мы начали наступательную кампанию, которую не подготовили. В чем же заключался наш новый план войны, представляло для меня полную тайну, которой не знал, по-видимому, и главнокомандующий фронтом. Легко может статься, что и никакого нового плана войны создано не было, и действовали лишь случайными задачами, которые определялись обстановкой».

Понимаете, о чем пишет Брусилов? Степень засекреченности плана предстоящей кампании была настолько высока, что о нем не знал даже главнокомандующий фронтом! Причем Брусилов не утверждает, что его вовсе не было, он только предположение такое высказывает.

Тем не менее, боевые действия армии, которой он командовал, можно назвать только очень успешными, оборона австрийцев была быстро прорвана, и наступление развивалось успешно. И здесь Брусилова схватили за воротник: стоять! Его сразу же оставили без подкреплений.

«Должен признать, что я до настоящего времени не могу никак понять такое странное, ничем не объяснимое отношение к моей армии, которое могло иметь крайне тяжелые и печальные последствия не только для нее, но и для всего Юго-Западного фронта. Мне и до сего дня не удалось узнать, какие соображения в данном случае руководили генералом Ивановым и бывшим тогда его начальником штаба генералом Алексеевым. В войсках моих ходили чрезвычайно тяжелые пересуды. Мне передавали, что в штабе Юзфронта было обычно выражение: «Брусилов выкрутится» или «Пусть выкручивается». Это, конечно, сплетня, но характерная сплетня, и не следовало шутить с народным негодованием, давая повод к таким сплетням. Ведь масса солдатская прислушивалась к этим разговорам и добавляла от себя: «Конечно, генерал выкрутится, да только нашей кровью и костями». Бодрости духа, столь необходимой во время войны, это не прибавляло».

Это Алексей Алексеевич лукавит слегка, сплетни он отметает, но сказать прямо не может, что ему просто не давали Карпаты от противника очистить.

А вот как, не отдавая ему приказа на переход к обороне, вынудили фактически к ней перейти:

«Неизменно уменьшавшееся количество отпускаемых огнестрельных припасов меня очень беспокоило. У меня оставалось на орудие не свыше 200 выстрелов. Я старался добиться сведений, когда же можно будет рассчитывать на более обильное снабжение снарядами и патронами, и, к моему отчаянию, был извещен из штаба фронта, что ожидать улучшения в этой области едва ли можно ранее поздней осени того же 1915 года, да и то это были обещания, в которых не было никакой уверенности. С тем ничтожным количеством огнестрельных припасов, которые имелись у меня в распоряжении, при безнадежности получения их в достаточном количестве было совершенно бесполезно вести активные действия для выхода на Венгерскую равнину. В сущности, огнестрельных припасов у меня могло хватить лишь на одно сражение, а затем армия оказалась бы в совершенно беспомощном положении при невозможности дальнейшего продвижения и крайней затруднительности обратного перехода через Карпатский горный хребет при наличии одного лишь холодного оружия. Поэтому я не стал добиваться дальнейших успехов на моем фронте, наблюдая лишь за тем, чтобы держаться на своих местах с возможно меньшими потерями. Я об этом своем решении не доносил и войскам не объявлял, но выполнял этот план действий как наиболее целесообразный при данной обстановке».

Наше командование само не дало развиться русскому наступлению после взятия Перемышля. И это, заметьте, еще только в начале войны! В штабах одни шпионы австрийские были? Или как это еще можно объяснить, как не намек генералам на переход к позиционной войне?

В 1916 году Алексея Алексеевича назначают командующим Юго-Западным фронтом, и у него состоялся разговор после назначения с царем. Вот фрагмент этого разговора:

«Я ему ответил, что имею доклад, и весьма серьезный, заключающийся в следующем: в штабе фронта я узнал, что мой предшественник категорически донес в Ставку, что войска Юго-Западного фронта не в состоянии наступать, а могут только обороняться. Я лично не согласен с этим мнением; напротив, я твердо убежден, что ныне вверенные мне армии после нескольких месяцев отдыха и подготовительной работы находятся во всех отношениях в отличном состоянии, обладают высоким боевым духом и к 1 мая будут готовы к наступлению, а потому я настоятельно прошу предоставления мне инициативы действий, конечно, согласованно с остальными фронтами. Если же мнение, что Юго-Западный фронт не в состоянии наступать, превозможет, и мое мнение не будет уважено, как главного ответственного лица в этом деле, то в таком случае мое пребывание на посту главнокомандующего не только бесполезно, но и вредно, и в этом случае прошу меня сменить.