Чтение онлайн

Ad – hoc – онтология предполагает одноразовые онтологические статусы, которые могут оказаться бесполезны для предельной теологизации – конкурирующей автосимуляции. Дурная бесконечность в своём лингвистическом изводе, манипулируя негипостабельностью, выдаёт неозначенное за тавтологичное, подвергая забвению многие ответы на вопрошание о бытии (увязая в языковых парадоксах о бытии, легко потеряться там, что никогда не знало вопрошания, словно непоименованная неизвестность, которая не существует сама по себе). Языковые игры о бытии ставят ва–банк для того, чтобы создать видимость заболтанности бытия, в то время как языковые игры на самом языке бытия доступны лишь тем, кто не отчаялся в абсолютном забвении бытия без поправок на дежавю (уже виденное) или жаме вю (никогда не виденное). Излишняя метафоризация онтологического вопрошания через трансгрессию естественного языка может привести к дискредитации как антиязыка, так и языка бытия, во имя последнего из которых мы отваживаемся на забвение вопроса о небытии (начиная с Парменида и заканчивая испытательным сроком смерти философии), чтобы не попасться на дешёвые бинаризмы или диалектизмы. Забвение вопроса о небытии по – прежнему не начато, но уже покрылось изрядной пылью, и его отсрочка продолжает увеличиваться (забвение небытия ради более явственного его воспоминания не работает на экономию парадоксальной интенции, при которой та или иная фобия преодолевается через ещё большее её нагнетение, а протекает в логике ресентиментальности, каждый раз мстя предшествующей попытке по своей концептуализации).

Вопрошание о небытии открывает такой горизонт негипотетизируемости, в котором события лишены не столько смысла, сколько бессмысленности, то есть неразличимы исключительно (эксклюзивно) в хронологии отсрочки. Забвение вопроса о небытии в стилистике (а то и риторике!) хайдеггеровского вопрошания свидетельствует отнюдь не в эсхатологическую пользу, поскольку мы имеем дело с чистым забвением – без психологической шелухи (несмотря на то, что о бессмысленности говорится больше чепухи, чем бессмысленности, она пребывает в состоянии постоянного дефицита автореферентности), вносимой человеческим фактором. «Небытология», парадоксальная в номенклатуре языка, может найти приют лишь в антиязыке как доме для всех беспризорных и блудных вещей.

Вопрошание о забвении небытия в отличие от забвения самого вопроса о небытии является не перформативно–парадоксальным, а парадоксально–интенциональным – ещё больше усиливающим вопрошание о забвении того, чего нет, но не может не быть, то есть не быть в собственном небытии (если экстраполировать франкловский метод парадоксальной интенции на проблему синхронизации плана содержания и плана выражения, то мы выйдем на качественно иной уровень лингвоонтологизма – «изначальное опоздание» 17 и «изначальное опережение» будут сняты за счёт интенсификации, а именно – посредством собственных автореференций). Если значение запаздывает к своему референту, а означающее к своему означаемому, необходимо усилить такое запаздывание, пока оно не будет полностью исчерпано. «Изначальное опоздание», удвоенное на себя, может привести к амбивалентности, при которой не удастся установить сам запаздывающий характер (автореферентность «изначального опоздания» указывает только лишь на то, что «изначальное опоздание» о самом «изначальном опоздании» презумпционно, а потому – непротиворечиво; с другой стороны, парадоксальная интенция, применяемая в отношении самого «изначального опоздания», вопрошает об алгоритмах умножения (возможно, в духе аутентичного умножения сущностей) запаздывающего эффекта – эффектации. Заставив референт опаздывать к означаемому, а означаемое – к означающему, мы рискуем получить эффект «изначального опережения», вследствие чего нам придётся стабилизировать аннигиляцию «изначального опоздания» и «изначального опережения», выявив меру самой парадоксальной интенции. В отличие от эффекта синхронности между планом содержания и планом выражения «изначальное опоздание» при парадоксальной интенции может спровоцировать как инверсию, так и интерференцию смыслов до их воязыковления (правда, отнюдь не в фодоровском понимании языка мыслей, иначе придётся констатировать иерархию скоростных эффектов уже для самого языка мыслей). Таким образом, мы решаемся подорвать когнитивную функцию естественного языка, заключающуюся в оформлении мыслей. Отказывая мыслям в опосредованном выражении, мы пренебрегаем ими в надежде синхронизации мыслепорождения и воязыковления, когда приходится жертвовать большинством, чтобы «онепосредствовать» меньшинство.

Семиэтика. Истоки «изначального опоздания» настолько онтологичны, насколько космологичны, однако мы не вправе уповать на космодицею в ущерб онтодицеи (принцип дальнодействия не доказан в лингвистике так же, как и в астрономии). Оттягивая момент воязыковления той или иной мысли, мы предупреждаем тавтологическую рефлексию, которая возникает каждый раз, когда вы пытаетесь объективировать отсутствие начала и конца у спровоцированной вами рефлексии, словно нащупав перетекания начала в конец, а конца в начало в интенциональном потоке, в котором отсутствует прерывность между дискретными актами, или как если бы вам пришлось жить в эпоху перемен, расположенной между двумя другими эпохами перемен. Неизречённая мысль есть ложь вдвойне, поскольку она гибнет неосвидетельствованной как для лжи при последующем воязыковлении, так и для проблематизации последнего. «Язык мысли», не обременённый «изначальным опозданием», по определению является нелингвальным, но по–иному семиотичным (и даже – семи-этичным). Семиэтика обозначает этические отношения между знаками, нисколько не умаляя ни смысла, ни средств его выражения. «Язык мысли» немыслим в качестве несемиэтического, то есть безответственного перед языком ресинхронизации, при которой компенсируется эффект «изначального опоздания». Десинхронизация между мыслимым (означаемым) и мыслящим (означающим) на «языке мысли» является доказательством того, что у семиэтической системы остаётся резерв для несемиэтического манёвра, позволяя парировать на любую авторитарную гармонию. Исихастские (безостановочные) перегонки с «изначальным опозданием» в русле парадоксальной интенции могут вогнать мысль в ступор, субстанциализировав её тем самым перед воязыковлением и при условии, что опровергнут её бергсонианский характер (то есть текучий в своём софистическом соблазне скорейшего опосредованного воязыковления). Становящийся статус присущ и референту, и означаемому, и означающему, поэтому принцип «изначального опоздания» постулируется с натяжкой на соответствующую презумпцию, поскольку означающее опаздывает к собственной автореференции не меньше, чем к означаемому, а то и быстрее его. Интерференция «изначального опоздания» и «изначального опережения» сподручна при филологическом комплексе, когда рефлексия над правильностью речи обезоруживает означающие, которые впадают в ступор, а потому не могут отставать к означаемым, сталкивающимся в очереди на воязыковление; когда обременительно навёрстывать «изначальное опоздание», чтобы не попасться на удочку интенциональных парадоксов.

Смешение апокрифического и фактологического типов «изначального опоздания» подрывает теорию следоразличия, согласно которой бесконечность отсылок к нормативному различению – исходному или конечному – контр – автореферентативна, то есть без – различна как к своему истоку, так и своему некрологу. Артефакты «изначального опоздания» вычитываются между отсутствующими прерывностями между интенциональными актами для того, чтобы оправдать презумпцию перформативного парадокса перед её автореферентностью. Принцип «изначального опережения», при котором референты опаздывают к означаемым, а означаемые – к означающим, провоцирует на логику восполнительности, выявляющей искажение обоих принципиальностей. Принцип «изначального опоздания», разбавленный цитатами из Дерриды, проблематизирует тот язык мысли, который, несмотря на метафизические выкрутасы Фодора, ответственен за дисгармонию между обеими принципами. Телеология отставания плана выражения от плана содержания в обратной перспективе выявляется не в телеологию опережения, а в телеософию дополнительности, суммирующейся в прицеливании дальше мишени. Сожительство с «изначальным опозданием» на иждивении у «изначального опережения» вызывает много нериторических вопросов – например, о мере отставания или опережения при выдержке коммуникативного консенсуса.

Существуют ли смыслы, подлежащие воязыковлению только при условии «изначального опоздания» или «изначального опережения? Какова природа языкового чутья, улавливающего «изначальное опоздание» или «изначальное опережение»? Не сопряжена ли трудность выражения мыслей в языке с действием принципов «изначального опоздания» и «изначального опережения», выводимых из самого языка мысли? Каковы экстремумы «изначального опоздания» и «изначального опережения»? Что такое синхронизация «изначального опоздания» и «изначального опережения»? Существует ли статистическая погрешность как при «изначальном опоздании» и «изначальном опережении», так и при их синхронизированных вариантах? Можно ли говорить о синхронизации разных синхронностей, предполагающих отсутствие прерывности между планом содержания и планом выражения? Является ли отсутствие прерывности между интенциями сознания фактором как «изначального опережения», так и «изначального опоздания»?

Синхроническая герменевтика. Отсутствие прерывностей между интенциональными актами свидетельствует о том, что для бремени и небытия нет модуса ни во времени, ни в бытии, а потому не должно существовать ни «изначального опоздания», ни «изначального опережения», поскольку сплошной интенциональный поток не допускает провалов, которые бы десинхронизировали план содержания и план выражения; с другой стороны, синхроническая герменевтика при переводе с разных языков притормаживает алгоритмизмы (а в каких–то случаях идёт наперегонки им) именно потому, что рассчитывает на десинхроническое истолкование, выявляющееся подлинные языки непонимания, а следовательно, задающее реперные точки для овладения индивидуальными языками (Витгенштейн). Истинное непонимание, отсылающее к языковости того или иного индивидуального языка, доступно посредством антигерменевтики – толкования того, что не поддаётся интерпретации даже на антиязыке (тавтологизация непонимания сталкивается с дефицитом бессмысленности, вследствие чего усиливается обмен коммуникативными знаками без переживания их инаковости. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, не подлежащих непониманию (то есть переинтерпретации), – антигерметологизмы. Десинхронизация между планом содержания и планом выражения может быть выгодна тогда, когда ощущается безвозмездность в соблюдении принципов «изначального опоздания» или «изначального опережения». Рассинхронизованность является вызовом божественной интенциональности, допускающей все-различение, но равнодушной к сиюминутным опосредованиям. Рассинхронизованность, лежащая в основе «изначального опоздания», отлична от рассинхронизованности как таковой – предвзятой в своей автореферентности. Отставание смысла от выражения коренится в семантическом нигилизме, или забвении бессмысленности. Ахронность, переведённая с языка вечности, на язык бремени, становится фактором дежавю бессмысленности, которая непереводима на недесинхронизируемый язык. Охватывание бытийной языковости налагает предел для философских категорий, значительная часть из которых подаётся в неологизированном статусе – на грани прописки в метаязыковом словаре. Дефицит описательных терминов для синхронизации с языком бытия приводит к тому, что под видом онтологизмов – подлинных бытийных смыслов – в оборот входят дешёвые онтизмы, представляющие собой семантический компромисс между синхронией и десинхронией. Недесинхронизируемость – это гипотетическое свойство знаков, которые не подвержены как «изначальному опозданию», так и «изначальному опережению», а также синхронным знакам (например, при сведении статистической погрешности телепатической коммуникации до онтологического (бес)предела). Недесинхронизируемостность – потребность в отсутствии синхронии между планом содержания и планом выражения, стабилизирующая синхронию и недесинхронизируемость.

Бремя бессмысленности подрывает статусность небытия, свидетельствуя о себе из неотвлечённого ракурса последнего, имя которому – неонебытийствованное. Бессмысленность в переводе на язык означает то, что отрицает бытийное воязыковление, то есть наделение отсутствия именем самого отсутствия. Вопрос о соотношении апофатической семантики и апофатической теологии предполагает фундаментальное противоречие между патом и пафосом: если бессмысленность когда–нибудь получит оправдание в естественном языке, то на нём удастся общаться не столько в синхронии, сколько в диахронии (на уровне аутентичных ретросинхронизаций, созерцая прошлое (off–line) в режиме on–line) и футурохронии (в режиме созерцания будущего, в том числе последствий «изначального опоздания» и «изначального опережения»). Бессмысленность претендует на такой индивидуальный язык, который аутичен даже для трактовки Витгенштейна, полагаясь на непонимание как на базовый семиотический принцип коммуникативной целесообразности: если непонимание контекстуальней понимания, то бессмысленность может быть конгениальней смысла, полагая его в качестве своего семантического клона. Десинхронизованность между «изначальным опозданием» и «изначальным опережением» является причиной комплекса синхронизации, согласно которому differance входит в парадокс с принципом дальнодействия. Бессмысленность обессмыслена до необессмысливаемости, то есть разоружена в паритете со своей автореферентностью. Необессмысливаемость – это такой неологизм из языка бытия, который обозначает свойство бессмысленной бессмысленности, именующей себя посредством языка небытия (например, виртуальными интенциалологизмами – названиями отсутствующих прерывностей между интенциональными актами сознания в процессе дурной феноменологической редукции, при которой эйдос дурной бесконечности входит в противоречие с её автореферентностью). Если воязыковление подменить процессом осмысливания бессмыслицы, а из языка вычесть невоязыковляемое, то можно получить неантропоморфную оптику, созерцающую бытие в альтернативе с его языком.

Суггестия бытия означает предел для несемиотических различий, рассчитанных на синхронизацию с семиотическими тождествами. Комбинаторика – это синоним различия, исчерпывающий идею бесконечности в отсылках – означающих: уже – сознание может быть осемиотичено в имплицитных и эзотерических терминах, чтобы соответствовать бессознательной метафоре. Согласно В.П. Рудневу, «реальность есть не что иное, как знаковая система, состоящая из множества знаковых систем разного порядка, то есть настолько сложная знаковая система, что её средние пользователи воспринимают её как незнаковую», поэтому, продолжает Руднев, «реальность не может быть незнаковой, так как мы не можем воспринимать реальность, не пользуясь системой знаков» 18 . Зазор между знаковостью и незнаковостью является статистической погрешностью differance, соблазняя стихийных философов революционным пафосом деструктурализма, благодаря которому всё становится на свои пустые места, но не операторы.

Думаки и мудраки. Бессмысленность, пребывающая помимо языка, не нуждается в непонимании не потому, что апофатически нейтральна, а потому, что онтологически безвозмездна, то есть безответственна к любым интерпретациям, или герменевтемам. Бессмысленность семиотизируема до недесемиотизируемости, нарушая границу между бытием и его языком: дежавю по истине подвигает к отчуждению ото лжи, но не удостоверяет наверняка, отказывая в субстанциальности как добру, так и злу. Отказавшись от верифицируемости и фальсифицируемости смерти, человечество обрекло себя на автореферентную недостаточность, заключающуюся в доведении до абсурда всего того, что не может быть обессмыслено или воантиязыковлено. Страсти по бытию загнали онтологию в комнату смеха, в которой все зеркала оказались разбиты, а тоска по зазеркалью обернулась оптическим скандалом: «Галлюцинирую, следовательно, существую». Если Злокозненный Демон чурается наших софистических аргументов, мы вправе отсоветовать ему комплекс неотчуждаемости, при котором различие между куклой и кукловодом настолько минимальна, что оба оказываются бессмысленными – расточительными для гипостазирования онтологической статусности, то есть для упреждения всемогущества в его автореферентности. Апофатическая лингвистика претендует на место традиционного богословия для того, чтобы возвратить философии её теологический фальстарт – систему координат для всех точек отсчёта. Антиязык восполняет в языке бытия то, что не поддаётся онтологическому воязыковлению, выступая в качестве фундаментального скандала в ва – банк с перформативной парадоксальностью: если после смерти Бога стало всё позволено, то грех было не воспользоваться этой всебессилием и не поддаться на хайдеггеровскую тавтологию бытия и языка, после которой невозможно умыть руки; то, что несоразмерно онтологическому воязыковлению, может оказаться безрассудным к онтологизации, минуя языковую стадию: существовать – значит быть неотчуждаемым; другими словами, не зависеть от языковой прописки в бытии и бытийной прописки в языке. Метаязык бытия отменяет хайдеггеровские примочки, сводящие лингвистику бытия к философской антропологии и экзистенциальным экзерсисам. Хайдеггер накрахмаленно–чистоплотен к перформативной парадоксальности, для которой у него нет ни правила, ни исключения: этимологическое плетение словес подменяет собой лингвистическую экзорцизм и онтологическую спонтанность, а экзистенциальные ракурсы придают естественное позиционирование в отношении аутентичного несуществования; перформативная парадоксальность – это проход, в котором бытие просачивается в язык, а язык в бытие; то, что остаётся непросочённым, остаётся в своём неподлинном несуществовании. Бессмыслица придаёт смысл небытию, полагаясь на чистую не(ре)презентативность, в которой нет места перформативной парадоксальности – риска получения неотчуждаемого онтологического статуса. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями аутентичных слов с частично или полностью утраченной нормативностью (например, слова с потерянными первоначальным ударением или орфоэпической формой, – квазиреконструированные праформологизмы), – праорфологизмы. Аутентичность «изначального опоздания» при пуске того или иного нового слова эксклюзивна в своей автореферентности, в отношении которой не действует логика восполнительности: первая порция «изначального опоздания» не легитимируется второй или последующими, а неизбывна с самого начала, представляя собой семиотическое таинство синтеза содержания и формы; правда, существует соблазн поддаться на провокацию изначальности самого «изначального опоздания», приключившегося ещё в метаязыке семиотики, будучи аффицированным без подозрения на отчуждение. Каково происхождение принципа «изначального опоздания»?» «Кто несёт (без)ответственность за его санкцию? Можно ли проблематизировать логику восполнительности в отношении перформативной парадоксальности? Какова статистическая погрешность опережения при действии «изначального опоздания» и запаздывания при действии «изначального опережения»? Каков онтологический статус «изначального опоздания» для последнего носителя того или иного языка?

Несобственное предсуществование. Миф об «изначальном опоздании» предсуществует конкретному языку, в том числе прото–письму, в который трудно не объективировать современные достижения общей лингвистики; с другой стороны, действие «изначального опоздания» рассчитано на то, чтобы не релятивизировать язык бытия до бессмыслицы, сохранив о ней бесконечную герменевтическую непрозрачность. Бытие к бессмысленному противоречиво в своей перформативной парадоксальности: прорыв к бессмыслице из бессмыслицы сквозь языковой хлам семиотических опосредований обрекает на необессмысленное существование сродни бремени в небытии. Бытие пронизано бессмысленностью до необессмысливаемого, то есть до умножения сущностей без необходимости уже на самом языке бытия (например, до необессмысливаемостности). Завеса из бессмыслицы посягает не только на бытие, но и на небытие, вводя в оборот принцип деструктивной этимологии – обессмысливая статус собственного несуществования до несобственного предсуществования, о котором бы позавидовал сам Злокозненный Демон. Бессмысленное небытие идиосинкразийно языку бытия, а потому сверхискусственно – альтернативно в отчуждении отчуждения, являющегося паролем для принципа «существовать – значит быть неотчуждаемым». Бессмыслица деконструирует онтологические статусы, применяя определения деструктивной этимологии, согласно которой референт может быть изъят из бытия в модусе конечной номинации, лишающей вещь имени путём подбора соответствующего аннигилирующего контекста (правда, вещь может лишиться имени естественным способом – например, автономно попав в деструктимонную топику). Деструктивная этимология ускоряет финальный прецедент номинативного бывания той или иной вещи, вычёркивая её из языка бытия до состояния неденоминабельности (ср.: М. Фуко: «…любая особь является именуемой, а поэтому она может войти в членораздельную речь; любое представление является означающим, а поэтому оно может войти, чтобы быть познанным, в систему тождеств и различий» 19 ); неденоминабельностность является ещё одной сущностью, умноженной без необходимости на языке бытия. Антиязыковая лексикография базируется на деструктивной этимологии, составляя словарь предсмертных лексических значений слов наподобие словаря мёртвого языка, но без гарантии вторичного воязыковления. Обессмыслить – значит освободить вещь от языковых напластований – узусной суммы «изначальных опозданий» – для синхронной номинации, сопровождающейся игрой в бисер перед истиной. Обессмыслить – значит вернуть вещи её подлинное существование, независимое от практик означивания и различания, то есть упредить вещь от обременительных неаутентичных (неаутичных) номинаций, преследующих вещь в её автореферентности – из бессмысленного через бессмысленное в бессмысленное. Бессмыслица азначает: азначивание предполагает стирание границы между существованием и несуществованием, подвешивание онтологического статуса на весах несправедливости, подозрение, целью которого может быть только презрение, а также деструкцию всего того, что беспомощно в разрушении самого себя. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, чей онтологический статус неопределён – нетранспарентен между бытием и языком, – нонсенсологизмы (нонсенсологизмы как антислова). Азначивание подтачивает семиотический оптимум, основанный в лучшем случае на пансемиотизме, а в худшем – на семиотическом фатализме. Азначиванию может быть подвержено несемиотическое, тщательно оберегаемое от семиотического всеядства, но не безвозмездное по отношению к своему потенциальному означиванию. Азначивание семиотично в той мере, в какой асемиотично её автореферентность – соответствие между множественной и подмножественной функциональностями (на пример расселовского парадокса). Азначивание – это антиязыковое сведение счётов со всем недосемиотическим и предвзятым в своей спонтанности. «Изначальное опоздание», регистрируемое во времени с квантовой простотой, нуждается в более темпоральном обосновании, чем прежде существующее: принцип «изначального опоздания» может быть заподозрен только в перформативном парадоксе, согласно которому высказываемое утверждение само не соответствует своему содержанию («мысль изречённая есть ложь»), то есть не проходит методологический тест на автореферентность.