Чтение онлайн

Иными словами, язык числа – это набор алгоритмов для контекстуальной трактовки числовой последовательности, не ограниченной бесконечностью, но соблюдающей аутентичность каждого элемента, именуемого (анти)числом. Если числовой ряд исчерпаем с точки зрения оцифровки в математике, то с точки зрения естественного антиязыка он может дать фору самой искушённой (риторической) дефиниции числа, упускающей из виду то, что онтологический статус числа фундирован именем. Именем античисла может быть как антислово, так и нечто, подлежащее воантиязыковлению: если античисло не находит адекватного имени в антиязыке, оно оказывается (бес) пределом для антиязыковой материи, онтологический смысл которой сводится к семиотической панацее, или панноминации. Математическая оцифровка чисел в степени, приближающей к (бес)конечности числового ряда, представляет угрозу не только для антиязыка числа, но и для естественного антиязыка, беря на вооружение категорию невоантиязыковляемости: например, существование того или иного (бес)конечно большого числа может оказаться нериторическим для самого антиязыка числа, а для естественного антиязыка – соответствовать признаку неденоминабельности, согласно которому античисло, нецифрабельное ни в одной системе семиотических координат, невозможно лишить (оператора) имени.

Тщета антиязыковой материи перед тем, что всегда существует как слово, не обладая отсрочками ни в происхождение, ни в исчезновение, говорит о том, что, возможно, существует такое антислово, к которому восходит весь антиязык, но которое доминанатней, чем само невоантиязыковляемое: бесконечный числовой ряд как гипостазированная конструкция, не референтная реальной числовой последовательности, свидетельствует о том, что математический идеализм представляет собой метод фальсификации для (анти)языковой комбинаторики, пытающейся догнать и перегнать следы числового различания. Экстраполяция категории differance на числовую последовательность в качестве следов числовых значений, которые ускользают от константной дискретности набора в дурную числовую бесконечность, может оказаться весьма продуктивной для деконструкции конвенциональной математики в пользу риторической математики. Деконструкция математической материи означает выявление, с одной стороны, подлинного языка числа, в чём – то подобного естественному языку, а с другой – обнаружение в процессе чтения числового текста ложных оцифровок, выражающих цифрой то, что кодируется числовым паллиативом. Антиязык числа рассматривает не столько недочисловое, сколько дочисловое/доцифровое как пребывающее в операторе имени, но не характеризующееся антисловностью: если доантисловное наполняет содержанием категорию антиязыковой неденоминабельности (невозможность лишить референт его антислова), то доантичисловое определяет категорию антиязыковой неденумеризации как невозможность лишить референт его античисла, то есть оператора имени дочислового. Дочисловое – это то, что предшествует антисловному как не подлежащее оцифровке.

Соль солипсизма. Проблема свободы мысли упирается в уголовное преследование философской антропологии, за рамками которой «человеческое, слишком человеческое» всегда со знаком плюс, а антропоцентризм – со знаком равенства: то, что человек утаивает от способности выражения, выдаёт в нём недоверие к самому себе, в то время как забота о себе является ремесленным подспорьем для нужд дегуманизации, эмансипация от которой составляет последний бастион неотчуждаемого. Безответственность мышления – вопрошание из вопрошаний, чья юрисдикция противоречит уголовному праву, представляя собой плод негативного воображения, необходимого для упреждения стереотипов будущего. Если мысль, облечённая в форму молчания, не может быть подведена под уголовное законодательство, то такая мысль должна стать фактом естественной толерантности, а критика толерантного разума – фактом коммуникативного экстремизма, выражающегося в забвении всех коннотаций.

Поиск универсального антиязыка, заботящегося обо всём невоязыковляемом, могут привести к вавилонской башне из слоновой кости, при строительстве которой Бог будет потерян в том, что склонно к номинации: язык числа, претендующий на универсальную семиотику, бессмысленен в отношении отсутствующих референтов чисел – например, при дескрипции небытия. Чистая числовая референциация взамен субстратному вещизму приведёт к тому, что числовые эйдосы будут номинированы исключительно именами нечисловых эйдосов: если язык числа является формальной семиотикой внутри естественного языка, для которого невоязыковляемое расточительно по сю сторону антиязыка, то ничего, кроме вторичной номинации чисел словами, не удастся конституировать в качестве того языка универсалий, спор о которых смог породить лишь концептуалистов, номиналистов и реалистов. Риторическая теория числа (Шилов) настаивает на том, чтобы переинтерпретировать логический атомизм в логический нумеризм, когда вместо коровы, состоящей из нагромождения атомов, получить корову, оцифрованную посредством набора чисел в виде дигитального матричного потока: проблематизация внутренней формы числа по аналогии с внутренней формой слова означает, что аутентичный язык той или иной вещи может быть скоррелирован с аутентичным числовым языком, знание которого окажется оцифрованной сутью такой вещи, то есть кодом для нумерической дешифровки её потенциальных числовых состояний. Опись того, что приговорено к номинации, представляет структуру естественного антиязыка, несмотря на то, что некоторые деривационные приёмы обосновались в естественном языке; то, что безразлично к номинации, нуждается в числовой критике, заключающейся в вероятностной теории номинации. Если язык бытия эллиптичен языку числа, то возникает предустановленная дисгармония между словом и числом на уровне онтологической комплементарности, зависимой не столько от бытия, сколько от небытия, оцифровка которого равна нулю.

Бытие числа – это вопрос о том, является ли число эквивалентом слова, чтобы именовать там, где слову отказано в бытии: оцифровка слов представляет собой такую числовую номинацию, при которой получаемое число синхронно по контексту, то есть схвачено в своём неэйдетическом значении; другими словами, оцифровка слова – это процесс номинативного квантования, а также нумерической фиксации контекстуального субстрата референта: «Если под оцифровкой имеется в виду калькуляция физических параметров вещи, то каков механизм оцифровки эйдоса вещи, суммирование которых образует язык бытия, но не его лексикон?» Очисление слова на основании его контекстуального значения полагает слово в качестве референта, который подлежит выражению в числовом образе наравне с другими вещами: перевод с языка слова на язык числа означает не кальку с бинарной системы оцифровки, а представление слова в виде числовой корреляции с актом мысли, субстратом которой могут выступать интенциональные параметры мозговой активности, исчисляемые на квантовом уровне. Оцифровка мозговых элементалий, с помощью которых передаются сигналы, не решит проблему эксклюзивности ментальных состояний, несмотря на принцип «вечного возвращения», но позволит выразить поток контекстуальности в виде дискретности числовых интенциональных актов.

Воля к номинации. Антиязыковой характер ментальных состояний означает такой способ номинации, при котором различие между вещью и её именем тождественно самому себе, то есть не предполагает никакой внутренней формы слова. Антиязыковая философия манифестирует собой тот ономасиологический поворот, который способен возвратить человеку ноуменологический горизонт, затуманенный феноменологической схоластикой трансцендентальной философии: вербальный атомизм не является ответом на ноуменологическое вопрошание, а провоцирует к проблематике выражения нерелевантных естественному языку вещей, бытование которых инспирировано в стихию языка бытия. Прежде антиязыка ничто не существует: ничто ютится в антиязыке с момента своего довоантиязыковления; антиязыковое преследование вещей в иерархии их онтологических статусов означает такую онтологическую дискриминацию, посредством которой бытие вечно возвращается неразличённым, то есть тавтологичным в своей отвлечённости от сущего (патологическое различение представляет собой растождествление вещи на неденоминабельный и нецифрабельный модусы существования, помещая её в ноуменологический вакуум, где происходит несущее ничтожение, соответствующее сущему небытия: бессмысленность дискурсирует бессмысленным способом, а именно: по ту сторону парадоксального мышления, скрывающего под хамелеоновской маской свалку дешёвых банальностей и иррациональностей). Бессмысленность пронизывает сущее в поисках бытия, натыкаясь на ловушки здравого смысла и народной толерантности:

контрабандное привнесение смысла туда, где сущее обременено самим собой, будучи подвергнутым самозабвению, является насущной заботой бытия для апологии собственного немотствования; бытие бессмысленно в том смысле, в каком сущее осмысленно в лоне абсурда, то есть спонтанным образом, не взыскующим к хаосу: бессмысленность бытия вопреки бессмысленности сущего, предвзятого в своём неподлинном напластовании, или неподлинствовании, свидетельствует о том, что истоком бессмысленности выступает перформативная парадоксальность онтологического различения (differance) (бытие и сущее могут быть растождествлены только в перформативно – парадоксальном потоке различения, не имеющего ни начала, ни конца). Антиязык антиязычествует таким образом, чтобы различаться с язычеством языка, выражающимся в самоочевидности модуса существования «есть», несмотря на причинение «есть» (например, Злокозненным Демоном), которое паразитирует на настоящности (сейчасности) непосредственного бытования; для того чтобы развести модус «есть» и модус «сейчас», необходимо доказать, насколько человеку– кукле присущ не столько субъективный опыт, сколько солипсическая мотивация, допускающая подлинное бытие в границах внешней манипуляции, следствием чего является различение аутентичного существования между бытованием в настоящем и наличием в презумпции кукловодства.

Комплекс кукловодства заканчивается там, где невозможно не существовать неаутентичным способом, то есть отсутствовать до всякого различения (антиязыковое философствование означает отказ от ностальгической подлинности, заключающейся в трансцендировании в пространственных координатах вместо темпоральных в форме забвения: созерцание вещи в её неаутентичном бытовании показывает, что имя вещи может не зависеть от принципа «изначального опоздания», присущего интенциональному сознанию, а являться её единственной меткой, релевантной зову бытия – воле к номинации). Влечение к именованию – это потребность быть поименованным в аутентичном соответствии, а также желание именовать в аутентичном соответствии, приводящее к номинативным парадоксам и противоречиям (называние вещи чужим именем означает вызывание к бытию химер, за которые ошибочно выдают симулякры, служащие буфером между виртуальным и сверхвиртуальным); химеры бытийствуют прозрачным модусом, устанавливая исключения для языковых игр (например, в виде беспочвенности деноминации). Химеры номинации сопровождают экзистенциальный горизонт до того времени, когда не исчерпают волю к именованию, искушая подлинное веществование формализмом деноминации: переименование вещи симпатизирует не вспять – этимологии, а впредь – этимологии, имеющей дело с последним именем вещи накануне её последней деноминации, то есть в результате стирания всех следов сингулярного веществования; переименование вещи состоит не столько в смене субстрата, сколько субстанции, а именно – в небытийственном способе непоименования; неозначенное под эгидой антиязыка пребывает в состоянии определённости перед относительной перспективой быть поименованным несобственным образом (например, по лекалу «изначального опоздания»).

Бытие – поименованным. Это состояние вещи, которая может быть аутентично деноминирована, то есть возвращена в лоно, где она бессильна к номинации. Если вещь не может быть поименована при посредничестве антиязыка, исключая случаи невоантиязыковлённости, то она обладает бытием – разыменованным – состоянием, в котором деноминация предшествует номинации, отчуждая «изначальное опоздание» за счёт «изначального опережения»; первичная номинация, следующая за первичной деноминацией, означает то, что основой номинации является тот признак вещи, который не поддаётся деноминации или является последним в алгоритме её разыменования (исток?). Неаутентичная деноминация – это деноминация по принципу немотивированного разыменования, приводящая к частичной потере вещью своего имени, остатки которого рискуют стать материалом для других (де)номинаций. То, что не может быть поименовано, пребывает не столько в неаутентичном состоянии, сколько в неразличении аутентичного и неаутентичного состояний, которое безответственно перед зовом бытия (язык бытия вовсе не предполагает языка истины, искажаемой на естественном языке, а обладает презумпцией нетранспарентности между планом содержания и планом выражения, отвечая отнюдь не предустановленной гармонии: если удастся доказать существование принципа «изначального опоздания» для языка бытия, то с небытием истины придётся побременить (язык бытия представляет собой не семиотический эйдетикон, а резонатор референциальной отзывчивости для аутентичной номинации); принцип «изначального опоздания» на языке бытия означает разрыв не между планом содержания и планом выражения, а между планом отсутствия содержания и планом отсутствия выражения, то есть между отсутствуемым и отсутствующим (предикатор существования/несуществования: «Может ли иллюзия поставить под вопрос Злокозненного Демона, размышляя о степени собственной иллюзорности?»)); «Поэтому основной характер сущего есть ?????, что означает не цель и не надобность, а конец. «Конец» ни в коем случае не подразумевает здесь отрицательного смысла, как будто после него уже ничего больше не будет, всё прекратится и застопорится. Конец есть окончание в смысле завершения. Граница и конец суть то, при помощи чего сущее начинает быть. В этой связи надлежит понимать и высшее наименование, которое Аристотель применяет для бытия, ?????????? (диакрит. зн.), удержание (сохранение) – себя – в – окончании (границе)» (Хайдеггер) 72 . Не вербальное, но инаково – семиотическое, мышление нуждается в такой апологии соприсутствия с ложью, благодаря которой невозможно будет смешивать истину и неистину, суммируя парадоксальные дивиденды антропоцентризма сродни следующему определению человека: чтобы быть самим собой, человек должен постоянно преодолевать себя, ставя под вопрос аутентичность в поиске идентичности, то есть отказываясь от себя в ущерб себя и переформулируя основной вопрос солипсизма: «Как доказать другому человеку не то, что он обладает сознанием, а то, что оно самостоятельно?» (иными словами: «Как добиться у того, кто не умеет мыслить, понимания того, что он не умеет мыслить»? 73 ). И кстати, первоначальный вариант фразы Щербы про глокую куздру (со слов И.Л. Андроникова): «Кудматая бокра штеко будланула тукастенького бокрёночка».

Основной парадокс философии. Если граница между разумом и неразумием определяется антипсихиатрической мерой, то чем рискует культура, вступив в спор с безумием? Бессмыслица не предшествует смыслу, а фундирует его в дистинкции между свободой мысли и свободой слова, после чего в права вступает уголовное законодательство, отчуждающее мышление в нищету мыследеятельности: там, где уголовная юрисдикция бессильна, свобода мысли считается подлинно легитимной. Право на свободу мысли и ложных референций (но никак не ложных интенций): «Каково достаточное основание для существования манипулируемого Злокозненным Демоном?» (Ко – Лейбниц). Дискриминация в отношении свободы мысли отвечает на онтологическое основание права как границе между бытием и мышлением, перевёрстывая основной вопрос философии в основной парадокс философии: «Каковы философские основания для запрета свободы мысли?» Свобода мышления угнетает там, где не существует различия между свободой именования и свободой действия, в противном случае свобода мышления может быть ограничена законодательством: «Имеет ли феноменология приоритет, фундирующий правовую гарантию мышления?» Свобода мысли в назидание свободе слова отстаивает такое представление о человеке, благодаря которому человек остаётся свободным, то есть открытым для новых форм отчуждения своей сущности 74 . Мышление par excellence – ошибка в дефиниции, предполагающая нормирование того, что свободно по определению, а потому бессмысленно в ущемлении девиантного права 75 (например, права на запрет свободного мышления: «Мотив, двигавший мной, очень прост. Надеюсь, для многих он послужит достаточным оправданием. Это любознательность – во всяком случае, тот единственный вид любознательности, который заслуживает того, чтобы его проявлять с некоторым упорством: речь идёт о любознательности, позволяющей отделиться от себя, а не о той, которая присваивает себе полученное знание. Чего бы стоила пытливость, если бы она обеспечивала лишь присвоение знания, а не избавление от того, кто знает, – в той степени, в какой это возможно? Есть такие моменты в жизни, когда постановка вопроса о том, можно ли думать и воспринимать не так, как принято думать и видеть, необходима, чтобы продолжать смотреть и размышлять. <…> Разве философия – я хочу сказать работа философа – не является критическим осмыслением себя? И разве она не состоит в том, чтобы не осенять легитимностью то, что уже известно, а попытаться узнать, как и в каких пределах можно думать по – другому» (Фуко 76 )).

Несвобода мышления, установленная законодательным порядком, небессмысленна в том последствии, которое не различает между рабством от мысли и рабством для мысли. Свобода мысли не допускает ложной интенциональности, которой, в отличие от ложной референциальности, свойственна феноменологическая индукция: «Я утверждаю, что знание в своей внутренней форме и сущности есть бытие свободы» (Фихте) 77 . Подытог от М. Фуко: «Благодаря каким играм истины человек начинает мыслить о себе: если он признаётся безумным, если он смотрит на себя как на больного, если он воспринимает себя как живое, говорящее и работающее существо, если он судит себя и наказывает себя как преступника?» 78