Чтение онлайн

Вдруг откуда-то сверху раздалось громкое:

– Ар! Ар! Ар!

Джулиано поднял голову и увидел, что на стене рядом с башней расхаживает ворон. Был ли это ворон, которого узник прозвал Матьяшем, или некий другой, оставалось непонятным. Птица посмотрела вправо, влево, затем повернулась к людям и, широко открывая рот, снова прокричала:

– Ар! Ар!

«Ну и клюв! – подумал флорентиец. – Если клюнет, то больно. Птица не такая большая, а вот клюв – ой-ой… И как же Дракула голыми руками выдирал такой птице перья?» Меж тем на стену приземлился второй ворон, тоже внимательно посмотрел на людей, но ничего не сказал.

«А почему я решил, что ворон, прозванный Яношем, непременно погиб? – продолжал размышлять ученик придворного живописца. – Почему я решил, что он, перелетев через стену на своих наполовину ощипанных крыльях, должен был непременно упасть в заросли и издохнуть там? Может, ворон благополучно присел на ветку, а затем сумел найти себе пищу. Например, склевал какого-нибудь дохлого зверька. Может, этот Янош дождался, пока перья снова отрастут, и живёт где-нибудь до сих пор».

Джулиано рассуждал так, потому что ему всё меньше хотелось лезть в заросли, пусть даже при удачном исходе дела это сулило награду от дочки трактирщика.

– Скажите, друзья мои, – обратился флорентиец к мальчишкам, – возможно, вы всё же находили здесь кости.

– Господин, но ты же сам сказал, что здесь ничего такого нет, – удивился один из сорванцов.

– Я говорил, что вы не могли это найти, – поправил ученик придворного живописца, – но вдруг я ошибся.

– Не, мы не находили. Никаких костей. Перья иногда бывают, но плохие, ободранные.

Меж тем мальчишки уже успели насобирать себе комьев земли.

– Ей! Изверг! – крикнул сорванец-заводила, хорошенько прицелился и кинул ком в решетчатое окно.

Увидев резкий взмах руки, оба ворона поднялись в воздух и уже в полёте наблюдали, как ком ударил в башенную стену почти возле самого окна, после чего рассыпался на тысячу кусочков и песчинок.

– Ей! Изверг! Лови от меня! – крикнул другой сорванец, кидая свой ком, поувесистей.

Следующим собирался швырнуть свой снаряд мальчик-пчела, но вдруг на стене крепости показался латник. Охранник уже поднял руку, чтобы погрозить мальчишкам кулаком, когда увидел флорентийца, стоявшего рядом с ними.

Джулиано даже издали разглядел на лице латника неподдельное удивление. Ученику придворного живописца стало стыдно. Юноша знаками начал показывать, что он совсем ни при чём и что не кинул в башню ни одного кома грязи… Меж тем мальчишки-сорванцы уже убегали с места преступления, но не прежним путём, а другим – карабкаясь дальше вверх по склону. Флорентиец полез за своими приятелями, но догнать не успел и уже в одиночестве выбрался на широкую наезженную дорогу, ведшую от крепости в неизвестном направлении.

Искать обратный путь до города и до трактира пришлось тоже в одиночестве, если не считать дурачка Андраша, который зачем-то болтался неподалёку. Джулиано попробовал заговорить с ним, но тот ничего не отвечал, продолжал глупо улыбаться, а если флорентиец делал хоть шаг в его сторону, дурачок тут же отбегал шагов на двадцать. Глядя на такое непонятное поведение, оставалось пожать плечами и идти прочь, краем глаза наблюдая, как Андраш идёт следом на безопасном расстоянии.

Вскоре ученик живописца забыл о своём провожатом и думал только о том, что, лазая по склонам, испачкал башмаки и нацеплял на плащ репьёв. Во дворе трактира пришлось долго чиститься, и Джулиано, занимаясь этим неприятным делом, успел смириться с мыслью, что день сегодня несчастливый, поэтому, когда «неудачник» наконец поднялся на крыльцо и вошёл в залу, то очень удивился.

За одним из столов на табурете сидела Утта, которая вполне дружелюбно кивнула. Перед ней лежала раскрытая тетрадь в кожаном переплёте, на страницах которой при ближайшем рассмотрении можно было увидеть короткие строчки, написанные в столбик. Судя по всему, стихи.

– Садись, – снисходительно произнесла Утта. – Сейчас ты очень много узнаешь про изверга, который заперт в башне.

Юный флорентиец недоумевал, с чего бы девица сменила гнев на милость. Возможно, почувствовала, что обещанная награда уже не так манит воздыхателя, и решила подогреть его пыл.

Джулиано послушно устроился на лавке за тем же столом, а Утта пояснила, что сейчас будет читать поэму некоего «миннезингера, Михаэля Бехайма», подробно повествующую о преступлениях Дракулы.

– Отец нарочно заказывал переписывать её. Ради этого пришлось даже ехать в столицу, – похвасталась дочка трактирщика.

Поэма была на немецком языке. Джулиано не знал по-немецки, так что владелица тетради читала ему сама, а затем пересказывала каждый стих, которых оказалось довольно много. Флорентиец отмерял по ним время, проведённое вместе с прелестной чтицей, – всего получилось сто семь.

Утта читала быстро, но вряд ли потому, что имела хороший навык в этом деле. Скорее всего, она давным-давно выучила пресловутую поэму почти наизусть и читала по памяти, как «Отче наш». Такая мысль невольно возникала у юноши, когда он наблюдал, как бережно Утта переворачивает страницы – так обычно листают молитвенник или Библию.

Джулиано поначалу пытался воспользоваться случаем и перевести разговор на другое, говорить комплименты, но в ответ неизменно следовал строгий окрик:

– Оставь эти глупости! Лучше запоминай! В разговоре с узником тебе это обязательно пригодится. А если не интересно, тогда я читать не буду.

– Что ты, прелестная чтица! Мне очень интересно! – восклицал юный флорентиец.

Ему приходилось делать над собой усилие, чтобы сказанное казалось правдой. Он быстро устал от историй, лишённых подробностей и потому однообразных. Наверное, автор поэмы хотел, чтобы читатели непрерывно содрогались от ужаса, но Джулиано с некоторым удивлением обнаружил – монотонное перечисление казней может убаюкать не хуже колыбельной песни.

– Этот изверг очень любил варить своих жертв в больших котлах… – говорила дочка трактирщика, пересказывая очередной отрывок. – А иногда людям специально наносили раны, затем сыпали на эти раны соль и опускали несчастных в кипящую воду, а иногда жарили в сале… А ещё сказано, что истязаемым частенько вбивали гвозди в глаза, в уши, в другие части тела…

«Ах, попалась бы хоть одна необычная история! – вздыхал про себя флорентиец. – Пытки, казни, несправедливые войны… Сколько же можно слушать, как изверг пришёл в мирное селение, устроил резню, разграбил и сжёг храм, а затем добил выживших. И так без конца!» Перед глазами чередой серых, абсолютно не впечатляющих картин проходили всякие четвертования, утопления в нечистотах, травли собаками… и, конечно, много сцен с сажанием на кол.

Кто-то сброшен с башни, а кто-то брошен в пустой колодец. Кого-то подвесили за шею, кого-то – вверх ногами, кого-то – за волосы. Кому-то отрезали нос, кому-то выбили зубы, кому-то переломали кости, а кто-то пережил все эти мучения вместе взятые. Джулиано представлял, как в разные стороны летят отрубленные головы, руки, ноги, срамные части тел, но ему было совсем не страшно.