Чтение онлайн

Турки называли Болгарскую землю «зелёное море». Название и впрямь казалось очень точным, когда смотреть на её холмы-волны с песчаными проплешинами и россыпями белого камня на склонах, похожими на морскую пену.

По осени море начинает желтеть, но не слишком быстро. Едешь-едешь по этому морю, и вот на перекрёстке двух широких и оживлённых дорог, словно остров посреди волн, возникает город-рынок. На одном конце города продают волов, которые мирно пасутся в ожидании новых хозяев, а в другой стороне можно купить коней и овец. Есть длинная улица, где торгуют людьми, которые ещё недавно владели этими волами, конями и овцами, но теперь сами обращены в скот. Главный в этом городе – турецкий начальник, его палатка находится в центре.

После победы в Сербии, где один лишь Белград, принадлежащий венграм, остался нетронутым, султан разрешил своим воинам угнать из завоёванной земли столько рабов, сколько возможно. На опустевших пространствах он собирался расселить подданных из Азии. Война окончилась ещё в середине лета, но из Сербии всё шли, шли и шли толпы пленных мужчин, женщин, детей вместе со стадами, чтобы по прибытии в Болгарию оказаться проданными. Турки полагали, что ни к чему гнать добычу до самого дома, если можно остановиться и продать её, а затем, чувствуя тяжесть только в кошельке, быстро следовать дальше, к новым завоеваниям.

Вот пожилой серб играет на кобзе. Турки не запрещают ему – пусть покажет своё умение. Вдруг кто-то польстится на кобзаря. Блеют овцы, которых отбирает для себя покупатель – то ли мусульманин, то ли христианин. Он стоит посреди стада и указывает рукой – эту, эту, эту. Воины-торговцы проворно хватают то, что выбрано, и отправляют в отдельный загон.

Вон продают коня. Покупатель-турок пытается посмотреть зубы, но животное не даётся – пугается. Одна неудачная попытка, вторая. Тогда турок-продавец, повернувшись к толпе пленников, сидящих прямо на земле, издаёт повелительный возглас и делает знак рукой. С земли поднимается отрок лет двенадцати, подходит к коню, и животное, сразу успокоившись и признав прежнего хозяина, даёт осмотреть и зубы, и копыта.

Сынишка, которого Влад, путешествующий верхом, усадил впереди себя и во время езды крепко придерживал, вдруг обернулся к отцу.

– Отец, смотри. Там базар? – ребёнок указал в сторону города-рынка.

По-турецки слово «базар» звучало как «пазар», напоминая своим звучанием другое слово, славянское.

«Это не базар. Это стыд и позор», – подумал Влад. Он вдруг почувствовал, что некое важное перепутье в жизни преодолено. Когда-то в детстве ты сам ехал на коне у отца, князя, и спрашивал, указывая вдаль: «Что там?» А теперь князь – ты, и уже твой сын спрашивает.

– Нет, сын, – произнёс Влад по-турецки. – Это не базар. Это очень плохое место. Никогда не делай так, как делают вон те люди, – он указал на группу турок.

– А что они делают? – спросил мальчик.

– Они превращают свободных людей в рабов.

…По приезде в румынскую столицу, совсем недавно перенесённую из Тырговиште в Букурешть, они сразу отправились в дом к Луминице, которая встретила гостей на крыльце, хоть и застигнутая врасплох, но радостная.

– Только что с дороги и сразу ко мне? – спросила она и вдруг остановила взгляд на маленьком мальчике, одетом по-турецки, которого Влад спустил с седла после того, как спешился сам.

– Ты ведь хотела, чтобы у тебя были дети? – прикидываясь простачком, проговорил румынский князь. – Ну, так вот. Забирай.

– Кто это? – последовал осторожный вопрос.

– Ребёнок.

– Он твой сын?

– Да.

– Как его зовут?

– Влад. Я придумал ему имя, пока ехал из Турции. Мало времени прошло, поэтому на Влада он пока не откликается, но звать его прежним турецким именем мы не станем. Пусть он забудет его.

Луминица не знала, удивляться ей или сердиться.

– Где мать? – спросила она вполне спокойно.

– Осталась жить в Турции, – так же спокойно ответил князь.

Служанки, выглядывая из-за косяка входной двери, посмеивались. Их госпожа грустно вздохнула, ведь Влад до сих пор не говорил ей о том, что в Турции у него есть что-то вроде семьи. Мог бы и раньше сказать.

– Ах, вот отчего ты был так уверен, что именно я виновата в том, что у нас с тобой нет детей! – вдруг воскликнула старостова дочь. – И не сказал! А ведь я спрашивала!

– Прости, что не сказал, – пожал плечами румынский государь, – но теперь уже ничего не поделаешь.

– Мальчик некрещёный?

– Некрещёный, но надо бы окрестить, научить румынской речи и заодно научить держать ложку, а то всё руками ест. И спит всё время на полу. Надо бы тоже отучить.

– Господи, и впрямь турчонок! – Луминица всплеснула руками.

– Так что? Берёшь на воспитание? – спросил Влад, добавив строго. – Или отдам няньке.

Князь зря напустил на себя строгость. Пока он говорил ровно и извинялся за свою скрытность, его трудно было ругать, но теперь…

– Бессовестный! – сказала Луминица, не обращая внимания ни на своих служанок, ни на тех слуг, что ждали Влада на улице за воротами и прекрасно могли слышать то, что происходит во дворе. – Бессовестный, – повторила старостова дочь, – ты, когда чёрту свою совесть продавал, оставил бы себе хоть кусочек!

– А я думал, у меня с тех пор уже выросла новая совесть, – попытался отшутиться румынский государь. – Давненько ты не называла меня бессовестным.

– Может, и выросла, – язвительно ответила Луминица, – да только ты её снова куда-то дел. Может, потерял, пока к туркам ездил? Может, она за придорожный куст зацепилась, и висит там, а ты поехал дальше и не заметил, что совести нет.

– С ребёнком что делать? – спросил Влад, которому надоело пререкаться.

– А намерен ли ты ещё дарить мне готовых детей? – всё так же язвительно осведомилась старостова дочь. – Я думала, что ты хочешь дарить мне детей, которых я сама выношу во чреве, а ты решил дарить тех, которых выносили другие?

– Этого-то ребёнка берёшь?

– Скажи сразу о своих намерениях, чтоб мне после не удивляться.

– Так няньке отдавать?

– Да разве можно отрывать ребёнка от матери, чтоб отдать в чужие руки! – прозвучал возмущённый ответ, за которым, казалось бы, должен последовать отказ, но последовало совсем иное. Луминица снова вздохнула и добавила: – А я всё-таки этому мальчику не чужая.

– Чистая правда, – согласился Влад. – Сразу бы так.

Он присел на корточки перед сыном и что-то сказал по-турецки, указывая на Луминицу, по-прежнему остававшуюся на крыльце.

– Что ты ему сказал? – спросила старостова дочь уже без издёвки, но всё равно не надеясь на приятный ответ.

– Я сказал, что ты моя младшая жена и что малыш должен слушаться тебя так же, как слушался бы свою мать, – пояснил Влад, виновато улыбаясь, а в мыслях добавил: «Хорошо, что мальчонка пока не знает по-румынски и не может рассказать, что у него есть старший брат. Но рано или поздно расскажет, и тогда мне снова не поздоровится, поэтому я лучше признаюсь сам. Только вот когда? Уж точно не следует делать этого сейчас».