Антология осетинской прозы
Шрифт:
— Знаю, давно этим именем зовусь, — мрачно проговорил Темур.
— Нет у меня никого, — продолжал Илья. — Мать померла давно. Однорукий я… Мельник, и все… Мне и жить, и помирать не для кого, а у тебя — сын, жена… Эх, — вздохнул Илья, — кабы мне твои руки, твое здоровье, поиграл бы я с начальством… — Он глянул на свое плечо и шевельнул обрубком руки.
Темур поднялся с места, бросил на пол добела обструганную палку и заходил по избе. Большие уродливые тени заметались пр стене.
— Слыхал я, что в Грозном рабочие избили пристава нефтяных промыслов. Избили и без штанов по улицам бегать заставили. — Темур улыбнулся, зевнул и с хрустом потянулся. Разглядывая большую ладонь, он продолжал:
— Только ничего у них не получилось, половину рабочих, говорят, арестовали. А ты говоришь — сила… Силы много у меня, а на что она мне — мешает… Только кровь портит. Эх! Добраться бы до князя Макаева, он бы у меня враз заикой стал, — сказал Темур, сжимая кулаки.
— Он и привез бумагу о выселении.
— Вот что, Илья, — вдруг обратился Темур к другу и сел рядом с ним. — Ты осетинский язык знаешь и русский знаешь. Может, ты нам прошение напишешь? А то опять писарю деньги платить. Если до утра подпишем его всем сходом, то скажем приставу, что ответ от начальства ждем. Может быть, до осени дотянем, а там будет видно. Напиши, Илья, да так, чтобы до сердца дошло, ведь у них, у начальников, тоже дети есть…
— Не сумею, что ты! — проговорил казак. — У меня три рубля есть, дай писарю рубль, не пожалей… — сказал Илья, роясь за пазухой. — Пойдем, позовем его. Он складнее напишет.
Уже брезжил рассвет, а Темур и Илья еще сидели за столом. Писарь вполголоса читал прошение, Темур внимательно слушал, одобрительно кивая головой и усиленно дымя махоркой.
«Его превосходительству господину начальнику Терской области и наказному атаману Терского казачьего войска.
Нижепоименованных временнопроживающих в селении Тугановском и Синдзикауском 3-го участка Владикавказского округа.
Всепокорнейшее прошение.
Мы, в числе ста сорока трех домохозяев, выходцы из четырех осетинских приходов — Тибского, Галиатского, Махческого, Стыр-Дигорокого, расположенных в горах Северной Осетии, хотя и ныне числимся коренными жителями тех же приходов, однако и деды наши, и прадеды жили здесь. По крайней бедности, нищете и вопиюще безвыходному положению, происшедшему вследствие безземелия, деды наши вынуждены были покинуть горы и поселиться на землях этих, где живут Тугановы и Кубатиевы.
В горах плодородной почвы нет, а если она и создается искусственно, то ничто не может ее застраховать от обвалов, оползней, ливней, нередко смывающих урожай и самую почву.
Единственным выходом из бедственного нашего положения является аренда земли на равнинах, но осетинские общества сами уже давно страдают от безземелья, а потому мы принуждены арендовать земли у частных землевладельцев Тугановых, Кубатиевых и у станиц Терского казачьего войска.
Арендные цены за последние годы утроились.
Вследствие больших поборов землевладельцев за право проживания и пользования землей постепенно растут наши долги, коих уже в настоящее время не в состоянии уплатить. А что станет с нами в скором будущем?
Такое наше безвыходное положение, Ваше превосходительство. Почему и всепокорнейше просим всем обществом пожалеть наших детей и поселить нас особым поселком, где-либо на двух казенных участках Алагирского лесничества Владикавказского округа — Змезгун или Ахсарисар.
Входя в наше прискорбно-безвыходное положение, любвеобильнейший наш архипастырь письмом, к коему были приложены наше прошение и подворнопосемейный список наших семейств, благоизволил войти с ходатайством перед предместником Вашего превосходительства о поселении нас на одном из указанных участков. Не получая по сие время ответа на нашу всеподданнейшую просьбу и уже падая под ярмом вопиющей нашей бедности, мы приняли смелость просить распоряжения Вашего превосходительства о скорейшем поселении нас на одном из указанных участков.
Если же мы, к прискорбию нашему, не будем осчастливлены этим, в крайнем случае, поселите нас на казенном участке, находящемся в девяти верстах от города Моздока, заключающем в себе около шестидесяти десятин.
Обращаемся к Вам, Ваше превосходительство, как к отцу, нашему покровителю, спасите наших детей от голодной смерти, наших жен и сестер от позора бродячей жизни.
1901 года, апрель, 9 дня, селение Дур-Дур».
— Складно написано, — проговорил Темур, беря у писаря заявление. — Я по дворам пойду подписи собирать, а ты, Илья, иди домой, новое услышишь — сообщи.
Они вышли во двор. Молочные туманы клубились над рекой, над холмами. Село еще спало. Рассвет был сумрачен и хмур.
Еще не рассеялся туман над лесом, еще утро не наступило, а судебный пристав уже подъезжал к Дур-Дуру. Позванивая колокольчиком, дружно бежали две кобылицы, впряженные в линейку, покрытую красным ковром. По одну сторону линейки сидел судебный пристав Владикавказского мирового съезда Никитин, по другую — старшина села Христиановского.
— Беги, народ оповещай, — проговорил Илья. — Эти гости с колокольчиком ваших детей и стариков выбрасывать на улицу будут.
Линейка поравнялась с ними.
Темур молча оглядел незваных гостей, а Илья зашагал по дороге, что ведет из Дур-Дура в Христиановское.
Первым домом, из которого надо было выселить хозяина, был дом Темура. Когда пристав Никитин вместе с сопровождающими его должностными лицами направился к дому, народ опередил его. Со всех концов селения бежали люди и, добежав до дома Темура, останавливались. Собралось все село. Никто ни о чем не спрашивал. Толпа молчала. Притихшая, безмолвная, она ждала…
Тут стояли ветхие старики, у которых веки были изуродованы трахомой, и безусые юноши, и сморщенные старухи с седыми волосами, и оборванные ребятишки в отцовских бешметах, и молодые стройные девушки.
Вышел вперед высокий старик со щетинистыми бровями, выборный от дурдурцев, и сказал:
— Нет такого закона, чтобы выгонять детей и стариков, оставлять их без крыши, без хлеба… Не допустим мы этого, лучше не трогайте.
Подобно шелесту ветра перед грозой, прошел по толпе шепот и смолк.
Ползли с севера большие черные тучи, дул влажный ветер, накрапывал дождь, горы хмурили седые брови. Хорошо в такой день иметь теплую избенку, за избой — сарай, полный дров, сено, корову, ведро ароматного молока, а в печке — хрустящий чурек…
Плотной стеной загородил народ дом Темура, сжимаясь все плотнее и плотнее…
Пристав, князь Макаев и старшина отступили от дома. Отойдя, Никитин сказал:
— Разойдитесь и не сопротивляйтесь, все равно вас выселят. Не мешайте приводить в исполнение решение суда.
Молчание. Словно не толпа, а один человек — мрачный, насупленный, злой, готовый на смертельную схватку.
Тогда Никитин предложил полиции очистить проход к дому Темура.
Полицейские кинулись в толпу, но она сжалась еще сильнее и, как пробку, вытеснила их. Образовав живую плотную стену, толпа лавиной двигалась на пристава и должностных лиц, оттесняя их все дальше от дома. Тогда пристав вынул револьвер и направил его в толпу. Но даже это не испугало людей. Затаив дыхание, они наползали на кучу начальствующих лиц.
— Не пугай револьвером, начальник, — сказал старик и вплотную подошел к приставу. — Есть вещи страшнее смерти. Спрячь оружие, не озлобляй народ. Тот не боится смерти, кто устал ненавидеть…
Пристав, видя, что привести в исполнение возложенное на него поручение опасно, спрятал наган и сказал:
— Я принужден буду составить протокол о вашем поведении. За противодействие властям вы будете наказаны и, в конце концов, все равно подчинитесь решению суда!
— Пиши!.. Не боимся! Записывай!.. Всех записывай!.. — раздались крики.
— Все мы, как один человек, — сказал опять старик. — Не позволим выселить нас. Это наша земля. Деды наши, отцы наши умерли здесь, умрем и мы на ней…
— Где сам Амурхан? Где он? Трус!.. Пусть сюда придет! Погоди, отольются шакалу овечьи слезы…
Поднялся крик, послышалась ругань.
Старик поднял палку над головой. Шум прекратился.
Пристав начал составлять протокол.
Никто не ушел. Назывались имя и фамилия, старшина удостоверял личность, и все сто сорок три семейства были занесены в протокол.