Чтение онлайн

Ю. А Я ЕЙ ОТВЕЧАЮ: ЧТОБЫ БЫЛИ ЕЩЕ ТОНЬ-ШЕ. КОГДА ТОЛИКУ БЫЛО ПЯТЬ ЛЕТ, Я ЗА-БЕ-РЕ-МЕ-НЕ-ЛА ВО ВТОРОЙ РАЗ. МОЯ БЕРЕМЕННОСТЬ БЫЛА ОЧЕНЬ ТЯ-ЖЕ-ЛОЙ. ВРАЧИ НИЧЕГО НЕ МОГЛИ СДЕ-ЛАТЬ. КОГДА Я РО-ЖА-ЛА, У ВАЛЕНТИНА СПРО-СИ-ЛИ: СЫНА ИЛИ ЖЕНУ? КОНЕЧНО, ЖЕНУ, ОТВЕТИЛ ОН. НО Я ВСЕ РАВНО У-МЕ-РЛА. КОГДА Я УМЕРЛА, ВАЛЕНТИН ГО-НЯЛ-СЯ ЗА ВРАЧОМ ПО ВСЕЙ БО-ЛЬНИ-ЦЕ С ПИСТОЛЕТОМ, ИСКАЛ ЕГО. ГОВОРЯТ, ЧТО ОН ПРЯ-ТАЛ-СЯ У СЕС-ТЕР. РЕБЕНОК ТОЖЕ РО-ДИЛ-СЯ МЕРТВЫМ. ЧТОБЫ ОТВЛЕЧЬ ТОЛИКА ОТ МОЕГО ИС-ЧЕЗ-НО-ВЕ-НИ-Я, ВАЛЕНТИН ВЫЗВАЛ ИЗ-ПОД МОСКВЫ СВОЮ МА-МУ. КОГДА ТО-ЛИК ВОЗВРАЩАЛСЯ С НЕЙ ИЗ ДЕТ-СКО-ГО СА-ДА, ОДНА ДЕВОЧКА ЕМУ КРИКНУЛА В О-КОШ-КО. ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ТВОЯ МАМА УМЕРЛА, КРИКНУЛА ДЕ-ВО-ЧКА. А, НЕ ГОВОРИ ГЛУ-ПО-СТЕЙ, ОТВЕТИЛ ТОЛИК, МАХНУВ РУ-КОЙ. ВАЛЕНТИН ОЧЕНЬ ПЕ-РЕ-ЖИ-ВАЛ МОЮ СМЕРТЬ. ОН ДОЛГО НЕ ХОТЕЛ ЖЕ-НИ-ТЬСЯ СНОВА. ЕМУ БЫЛО ТРУДНО ВОС-ПИ-ТЫ-ВАТЬ СЫНА ОДНОМУ. Я НЕ ЗНАЮ, БЫЛИ ЛИ У НЕГО В ЭТО ВРЕМЯ ЖЕН-ЩИ-НЫ. ЕГО МАМА РЕДКО К НАМ ПРИ-ЕЗ-ЖА-ЛА. БЕЗ МЕНЯ ОНА СТАЛА ПРИ-ЕЗ-ЖАТЬ ЧАЩЕ, ЧТОБЫ ПОМОГАТЬ. ОНА СИДЕЛА С ТОЛИКОМ, ПОКА ВАЛЕНТИН БЫЛ НА СЛУЖБЕ. ОН ПРЕ-ПО-ДА-ВАЛ В УЧИЛИЩЕ. ОН ОЧЕНЬ НРА-ВИЛ-СЯ ОДНОЙ ЖЕНЩИНЕ. ОНА СТАЛА К НИМ ПРИХОДИТЬ И ЗА НИМИ У-ХА-ЖИ-ВАТЬ, КОГДА БАБЫ СИМЫ НЕ БЫ-ЛО. ЕЕ ЗВАЛИ ТА-МА-РА. ОНА МЫЛА ЗА НИМИ ПО-СУ-ДУ, СТИ-РА-ЛА, У-БИ-РА-ЛА КВАРТИРУ И ГУЛЯЛА С НАШИМ СЫ-НОМ ВО ДВОРЕ. ОНА ОЧЕНЬ ПРИ-ВЯ-ЗА-ЛАСЬ К ОБОИМ. ОНА О-ДИ-НО-КАЯ И НЕ ОЧЕНЬ КРАСИВАЯ, С ПЛОХОЙ ФИГУРОЙ. А Я ВСЕГДА БЫЛА ХУДЕНЬКАЯ И СТРОЙНАЯ. У НЕЕ ПОЛНЫЕ НОГИ С РОЗОВЫМИ КО-ЛЕН-КА-МИ. ОДЕВАЕТСЯ В ЯРКИЕ ПЛАТЬЯ С КРУПНЫМИ У-ЗО-РА-МИ ИЗ ЦВЕТОВ. А У МЕНЯ ДЛИННЫЕ НОГИ. ТОЛИК К НЕЙ ТОЖЕ В КОНЦЕ КОНЦОВ ПРИВЫК И ХОРОШО ОТ-НО-СИЛ-СЯ. ОНА ОЧЕНЬ НРАВИЛАСЬ БАБЕ СИМЕ. НЕСКОЛЬКО РАЗ ЗАШЛА К НИМ, КОГДА ТА БЫЛА ДОМА. ОНИ О ЧЕМ-ТО РАЗ-ГО-ВА-РИ-ВА-ЛИ. «ПОЧЕМУ ТЫ НА НЕЙ НЕ ЖЕ-НИШЬ-СЯ?» — СПРАШИВАЛА У ВАЛЕНТИНА МАМА. — У ТОЛИКА ДОЛЖНА ЖЕ БЫТЬ МАТЬ, КАК У ВСЕХ, А ОНА ЕГО ЛЮБИТ. ТЕБЕ БЫ МАЙЯ ТОЖЕ СКАЗАЛА». НО ОН СНАЧАЛА ЛИШЬ УСМЕХАЛСЯ МОЛЧА И ОТ-ВО-РА-ЧИ-ВАЛ-СЯ. А ЧЕРЕЗ ГОД ПРИСЛАЛ ЕЙ ОТКРЫТКУ, ЧТО ЖЕНИТСЯ НА ТАМАРЕ. БАБА СИ-МА РА-ДА. ТЕПЕРЬ ОНИ КАЖДОЕ ЛЕТО ОТДЫХАЮТ У НИХ ВТРОЕМ.

СЕСТРА ЮЛЯ К ЭТОМУ ВРЕМЕНИ ВЫ-РОС-ЛА, ВЫШЛА ЗАМУЖ, РОДИЛА, И ОНИ ОЧЕНЬ ДРУЖАТ СЕ-МЬЯ-МИ. ЮЛЯ С МУЖЕМ И ВАЛЕНТИН СО СВОЕЙ ЖЕНОЙ ГУЛЯЮТ ВЕ-ЧЕ-РА-МИ ПО НАШЕМУ ПАР-КУ, КОГДА НАШ СЫН УЖЕ СПИТ. ИХНИЙ ЖЕ СОВСЕМ ЕЩЕ КРО-ХА, О-ЛЕЖ-КА. ЗА НИМ БАБКА ПРИСМОТРИТ, НА СЛУЧАЙ, ЕСЛИ ПРО-СНЕ-ТСЯ. ЮЛИНОГО МУЖА ЗОВУТ ИЛЬЯ. ОН ЕВРЕЙ, ОЧЕНЬ СИМПАТИЧНЫЙ. НИ ВО ЧТО НЕ ВМЕШИВАЕТСЯ, СОВЕРШЕННО БЕЗОБИДНЫЙ, ДОВЕРЧИВЫЙ, НИКОГДА НИ О ЧЕМ НЕ ПОДОЗРЕВАЛ. ХОТЯ, ГОВОРЯТ, ЧТО ПОД НА-СТРО-Е-НИ-Е МОЖЕТ ВСПЫЛИТЬ. Я ЕГО НЕ ВИДЕЛА НИКОГДА. ТАМАРА ЕМУ ТОЖЕ НРАВИЛАСЬ. ОН РАБОТАЕТ У-ЧИ-ТЕ-ЛЕМ В ШКО-ЛЕ. ВСЕ ОЧЕНЬ ХОТЕЛИ, ЧТОБЫ ТОЛИК ЗВАЛ ЕЕ МАМОЙ. БАБА СИМА ЕМУ ПОСТОЯННО ГОВОРИТ, КОГДА ОНИ К НЕЙ ПРИЕЗЖАЮТ. «ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ЗОВЕШЬ ЕЕ МАМОЙ, КАК ПОЛОЖЕНО, — ГО-ВО-РИ-ЛА БА-БА СИ-МА. — НЕХОРОШО. ОНА ЖЕ ТЕБЕ ВСЕ РАВНО УЖЕ КАК РОДНАЯ. ТЫ ЖЕ НЕ ПОМНИШЬ МАТЕРИ». НО ОН ЛИШЬ УСМЕХАЛСЯ В ОТ-ВЕТ И СЕЙ-ЧАС ЖЕ ОТВОРАЧИВАЛСЯ. ТАМАРА РАССКАЗЫВАЛА, КАК ОНИ ЛЕЖАЛИ НА НАШЕМ ДИВАНЕ, А ОНА ОБНИМАЛА ЕГО ЗА ПЛЕЧИ. ОН ЕЙ ЧТО-ТО РАССКАЗЫВАЕТ И ВДРУГ ЗАМОЛЧАЛ. ОНА СЛЫШИТ КАК БУДТО КАКОЙ-ТО ЗВУК, ПРИСЛУШАЛАСЬ ПО-ВНИ-МА-ТЕЛЬ-НЕ-Е. А ЭТО ТОЛИК ГУБАМИ: ММММ. А ПОТОМ ОПЯТЬ: ММММ. ОНА ЗАМЕРЛА, ЖДЕТ, ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ. ОН, ОКАЗЫВАЕТСЯ, УЖЕ НЕСКОЛЬКО РАЗ РАНЬШЕ ТАК ДЕЛАЛ, НО ВСЕ НЕ ПО-ЛУ-ЧА-ЛОСЬ. И ВДРУГ САМ НАЗВАЛ ЕЕ МАМОЙ. МММАМА, ГОВОРИТ, КАК БУДТО ЧТОБЫ ЧТО-ТО СПРОСИТЬ. ВСЕ РАВНО ЖЕ СДЕЛАЛ ПО-СВОЕМУ. ЕМУ ТОГДА ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ ДЕВЯТЬ. ВАЛЕНТИНА ПОТОМУ ПОСЛАЛИ В АЛЖИР, ЧТО ОН БЫЛ НА ОЧЕНЬ ХОРОШЕМ СЧЕТУ У СВОЕГО НА-ЧАЛЬ-СТВА. ТАМАРУ И ТОЛИКА ОН ВЗЯЛ С СОБОЙ. О ИХ ЖИЗНИ ТАМ Я НЕ ЗНАЮ НИЧЕГО. КОГДА СРОК СЛУЖБЫ ТАМ ЗАКОНЧИЛСЯ, ВАЛЕНТИН С СЕМЬЕЙ ВЕРНУЛСЯ. ИЗ АЛЖИРА ОНИ ПРИВЕЗЛИ машину «Волгу» И МНОГО ХОРОШИХ И КРАСИВЫХ ВЕЩЕЙ. ОСОБЕННО ТОГДА ценились НЕЙЛОНОВЫЕ РУБАШКИ. ОНИ ТОЛЬКО ЧТО ВОШЛИ В МОДУ. Валентин ПРИВЕЗ

НЕСКОЛЬКО ШТУК. ДВЕ ОН ПОДАРИЛ мужу сестры и племяннику О-ЛЕЖ-КЕ, КОТОРОМУ КАК РАЗ ИСПОЛНЯЛОСЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА. ТО ЕСТЬ СОВСЕМ УЖ маленькую. Когда Тамара вернулась из Алжира, у нее пошли по ногам нарывы. Она там заразилась. Она ходила по разным специалистам, вызывала на дом, проходила процедуры и обследования. Никто не мог понять, что у нее. Мазала мазями, которые ей выписывали, прижигала. Ей их даже вскрывали, разрезали. Но ничего не помогало, они сейчас же возникали в других местах. Она ходила с забинтованными ногами. Стала очень раздражительная, все время морщилась и жаловалась. А когда садилась в кресло, то трогала и поглаживала свои бинты. Когда у нее началось заражение, она легла в больницу совсем. Но было уже поздно. Ее только зря измучили переливаниями. Через несколько дней она все равно умерла. Врачи ничего не могли сделать. Теперь Валентин еще больше переживал, потому что никто не виноват и Толик уже взрослый, только привык, полюбил ее. Меня-то быстро забыл, потому что еще маленький. Мы с ним мало знаем друг друга. Рассказывали, что однажды баба Сима решила съездить с ним на кладбище. До этого ему ничего не говорили, как будто я уехала. Он присел на корточки передо мной, сажает цветы, возится. Не плакал, ничего, видно, уже кто-то предупредил. Рассказывает баба Сима. Девочка в окошко, думаю я. А без Тамары затосковал. Конечно, ему уже должно быть двенадцать, вполне сознательный паренек. Хорошо, что нас хоть положили в разных концах, а то бы. Они с отцом сначала к ней, потом ко мне, с разными букетами. Посидят, покопаются, опять посидят. К бабке они теперь приезжали вдвоем. Валентин же у меня на все руки, то фундамент поправит, то забор. Вон крышу перестелил и покрасил. Машину ставит у ворот, протягивает к ней сложную сигнализацию из банок и веревок. Выбегает к ней по ночам, если кошка пробежала и уронила. Мне кажется, что он возвращается разочарованный.

Он теперь над машиной больше всего трясся. Олежка один раз задел палкой, а он его чуть не убил. Он тоже подрос, окреп, ему сколько. Они с Толиком обычно хорошо играли вместе, хотя и не всегда. Толик, конечно, старше, подшучивал и издевался, как это принято у ребят. У Олега был столбик из легкого, но очень прочного какого-то материала с головой лошади наверху. Однажды, когда они возились и хохотали, Олег разозлился на что-то, как его отец, который под настроение, и ударил со всего размаха ему по колену. Толик, конечно, сильнее. Голова отвалилась. Он его отнимал у него, чтобы подразнить. Сам испугался, вскочил. Олег решил, что должен, как честный, сам сказать, но так, как будто ничего не случилось. У того слезы в глазах, я же вижу, хотя в комнате полутемно. Он молчит, терпит, держится за колено. Позвал дядю Валю. Мама Олега и бабушка копаются под окном, она говорит что-то бабушке. Он пришел со двора. Протягивает ему отвалившиеся части. Бабушка отвечает. Берет и садится с ними за стол. «Как получилось?» — спрашивает дядя Валя. «Мы играли, он стал у меня отнимать, а я его стукнул», — охотно объясняет Олег. Валентин за столом, приклеивает. За его спиной — Толик, лежит на диване. Не оборачивается, потому что они же — мужчины. Олег стоит сбоку и смотрит ему под руку. Из-за окна доносятся голоса мамы и бабы Симы. Я думала, он больше не женится никогда.

Совсем перестала смотреть. Но Толик вырос, окончил школу, поступил в то же училище. Ему отец помог, потому что у него что-то со зрением. Но для наземных служб годится. Я его спрашиваю: зачем тебе в армию, не понимаю, когда становятся офицерами. Все по распорядку, себе уже не принадлежишь. А он мне отвечает: чтобы жизнь была устроена, организована, как следует, на всем готовом, и ни о чем думать не надо. Закончил его. Он теперь под Киевом служит по распределению в гарнизоне. А Валентин вышел в отставку, время подошло, и работает на заводе инженером. Совсем другое же дело, нет того режима, к которому привык, дисциплины, чтобы вставать в шесть, и весь день известен. Могут позвонить и вызвать посреди ночи в любой момент. То есть спокойная жизнь: отработал и сам с собой. Никаких начальников. В квартире — один. Толику больше не нужен. Познакомился с одной женщиной, не помню, как зовут. Сын уже взрослый Павел, в техникуме. Хотя Серафима Петровна с самого начала была против, когда он ей написал. Зачем тебе мы с ребенком, ты подумал? Ты же уже сам пожилой, мало тебя жизнь била, отвечала ему ма-ма. Тебе сколько надо? Неизвестно же, как у вас в дальнейшем. Она его сторону всегда будет держать, потому что сын. Стара и сама вряд ли теперь когда, разве что ты к нам, или приезжай совсем, служба твоя закончилась, какая разница где, здесь устроишься. У нашей Юлечки дела не очень хорошие. Стареет без конца, ну что ты будешь делать. Разладилось у них, не пойму, то ли гуляет он, то ли просто нет вза-имо-по-ни-ма-ния. Слышит хуже, не видит почти ничего. Газет уже не читает, только радио. Волосы красить перестала. Хотя это-то уж последнее дело. Торчат в разные стороны, и похожа на ведьму. Хотя я-то помню ее другой, здоровой, сильной, краснорукой. Как вскакивала и выбегала ночью в дождь на двор в ночной рубашке, тапочки на босу ногу, накинув платок. Он все равно промокал. Она сбрасывала на плечи. Гремела под окном тазами и корытами, которые называла ванной. Бабушка их там ворочает. От этого кажется не так страшно. А возвращалась веселой, оставляла тапочки в прихожей и пробегала уже босиком. С нее же лило отовсюду. Отвернись, приказывала Олегу, боявшемуся грозы. Сидит на стуле посреди комнаты. Отворачивался послушно. Слушал, как стаскивает за его спиной рубашку и плещется в волосах. Брызги долетали. Уже насухо — полотенцем. А он женился все равно.

Две квартиры разменяли на одну большую, зажили теперь втроем, и отношения с Людкой, все, вспомнила, испортились окончательно. То есть никогда и не были хорошими, а напряженными, а тут они просто перестали стесняться. Он от-то думал, что еще не притерпелись. Они добились, чего хотели. Пашка водит в дом девок, друзей в любое время, врубает магнитофон. Валентин делал замечания, мать защищала. Ссорятся и не разговаривают неделями. То есть они только между собой, как будто его нет, не обращали на него внимания, как будто он не хозяин и права ни на что. Уходит и бродит по улицам. С бывшими сослуживцами тоже никаких. Хотя они собирались, звали его, а он не идет. Потому что они же будут спрашивать. А то опять вроде ничего. Людмила готовит обед, посылает Павла, тот заглядывает. Вместе садятся за стол. Валентин как глава семьи, стул с высокой спинкой. Павел — напротив, через стол. На груди рубашка расстегнута, грудь безволосая. Справа, посередине, — Людмила. Просит передать солонку. Заспешила, сука, из ложки на скатерть пролила. Начинает рассказывать о последнем событии в училище, вы только подумайте, как смешно. Благодарит. Он уже радуется, думает, что обошлось и наладится. А через два дня опять по новой.

По старой памяти надеялся, что мать поможет, как бывало, организует толком, может быть, повлияет. Предложил Людке: давай съездим, ты же их не видела никогда. Та, подумав, согласилась, он даже удивился. Потому что ожидал, что будет сопротивляться, хотел, чтобы сопротивлялась. Он ее станет уговаривать, а она будет спорить, как всегда. У него не получится ее у-го-во-рить. Тогда их поездку придется отложить или она вовсе в конце концов не состоится, если со дня на день, как это бывает. Потому что сам немного боялся, мать не видел долго. Он боялся ее увидеть в новом состоянии. Но задумала свое. А получилось еще хуже, конечно. Сразу же не сошлись, не понравились друг другу, разговорами. Хотя сперва как будто попытались. Он им написал, когда приезжают. Встречают за воротами, он их издалека видел. Не вышло. Представляя себе, сердясь, подъезжая, как они по нескольку раз за день выглядывали их, высматривали, что мать всегда делала, когда кого-нибудь ждала. Приставляла к бровям горбатую ладонь. И пальцы дрожат. Его или Юльку. Когда ставил машину и прилаживал свою обычную сигнализацию, шутили, обращаясь к его жене, что он вот так всегда, придумает чего-нибудь, хотя кому она тут нужна (машина), как будто она из их семьи (Людмила). Никто же водить не умеют. У нас тут все на мотоциклах. Посадили, ухаживают, не знают, что еще такое сказать или сделать. Они, оказывается, еды наготовили на целый взвод. Юлька всегда запыхается, раскраснеется, когда волнуется. Когда немного поуспокоились, сидя напротив, стали расспрашивать, как у них дела, почему редко писали, что не приезжали долго, хотя они же звали, когда они уже немного поели. Но он-то видит, как они ее исподтишка рассматривают, наверное, сравнивают. Замкнулась, пристроилась в уголке, склонившись набок и на распахнутую дверцу буфета. Прислонилась, сидит. Как будто я, как всегда, во всем виноват. Там еще должны быть две вмятины с той стороны ручки, одна в другую. Валентин, справа от нее, молча ест, сосредоточенно глядя в тарелку. Мама Серафима. Рядом с ним, дольше по кругу. Челюсти, глаза, волосы. Потому что, когда открывают, бьется же каждый раз, отскакивая. А она расширяется. Бледнорозовые, малозубые. Бесцветные, прозрачные. Белые с желтизной. Под высохшей кожей медленно двигаются. То на одном, то на другой останавливаются. Потому что старается, чтобы взгляд был внимательным, как будто видит. Рассыпались по плечам. Его дважды передвигали на его памяти. Скоро совсем сольются. Напротив, у окна, спиной к плите — сестра Ю-ля.

То быстро встанет, взять что-нибудь с плиты, или пробежится к холодильнику, подаст, и обратно. Садится. Щеки совсем уже горят. Хозяйничает. Но она-то видит, как они ее исподтишка рассматривают. Как она заранее планировала, хотя ничего еще не знала про буфет. Конечно, куда ей, недостойна их Валентина — сына, брата, отца. Она планировала, что будет все им нарочно делать, чтоб видели. С тех пор завтракали и ужинали в молчании. Он думает, что их тяготит такое положение. Не могут дождаться. Людке все здесь не по нутру, или она нарочно делает вид. Обедать уходит в поселок. Гуляет одна. Он валялся на диване, подозревая, что мать с сестрой шепчутся и обсуждают ее во дворе. Шептуны. Копался, чертыхаясь, в шкафу в первый день, чтобы найти, во что переодеться, в свои брюки от старой формы, которые он всегда здесь, и не нашел. Все изменили в его отсутствие. Специально выходят, чтобы не видел. По Павлу соскучился, все-таки родной. А возвращается поздно, где была, неизвестно. Выйдя к чаю, замечал их встревоженные, и как они сейчас же замолкают. Стервец, конечно, девок, наверное, пока он с матерью тут. Молодой потому что. Когда отворачивался, переглядывались.

Увидев на дороге мать, испугался. Действительно очень старая, с клюкой, как она ему и писала, совсем бабка, согнутая, все правда. От нее и запах такой, травой что ли, землей, когда выйдя из машины, ее обнимал. А он и не знал, что с палкой. Оказалось, он все-таки не ожидал. А потом разозлился. Почувствовав, что разозлился, обрадовался. Она не имела права. Теперь он себя постоянно злил, чтобы не расстраиваться. Он же раньше, когда приезжал, или Юлька, или они вдвоем, ничего не давала делать без ее указки. Так опускаться. Потому что ничего же не знают же или сделают что-нибудь не так. Когда Юлька шла с ведром, то бежала впереди показывать, куда вылить. А то мы не знаем. Ему все это очень нравилось, что его мать в доме — главная. Тоже хороша, не могла присмотреть за ней как следует, не давать ей, прерывает, свои вос-по-ми-на-ни-я. А писала, что якобы. Все врет. Это ее теперь бог наказал. И что будут рады их приезду. У него теперь никого, кроме Павла с Людкой, нет. Поэтому уехали раньше, чем собирались. В машине еще эта его накручивает. Я же тебе говорила. А она ничего не говорила. Разве ты не видишь, что они с самого начала, го-во-ри-ла Лю-да. Пусть они теперь хоть сгниют без него, все рухнет, он ничего не будет. Отнеслись ко мне как к врагу. А мы посмотрим, как они без него обойдутся. Делать. Теперь сама узнает, как это, когда сыпется и сыпется. Наверное, они думают, что я на их дом. Ничего, у него хуже было. Пусть почувствует, что это значит, когда одна. Он даже рад, поэтому нарочно ничего не спросил про ее бывшего мужа. Ему неинтересно и не касается. Приехав домой, написал, что ничего ему от них не нужно, ни дом, когда останется, ничего. Пусть подавится. И не приедет никогда.

Однако Толику тетки продолжал бывать, останавливался в Москве. Какое к нему это. Хотя, конечно, тоже сказывалось, может быть, отчуждение росло. Я же не знаю, что ему там про них. Я, конечно, пыталась повыспросить. Как он относится к новым родственникам, пыталась спра-ши-вать тетя Ю-ля. Но он же не скажет никогда. Как он их называет, часто ли у них и не ссорится ли с этим, как его. А он только отвернется, как всегда. Как они его принимают. Я подумала, что ему, может быть, неприятно про это говорить, потому что связаны неприятные переживания. Даже пыталась сводить его в театр. Все-таки приехал, когда теперь еще. Вместе с Олегом, уже студентом, все-таки братья. Билеты достала. Подумать только, незаметно вырос и уже офицер. А он на остановке отстал, когда влезали, как будто не успел. Сколько ему должно быть, встретишь не узнаешь. Ну и бог с ним, раз не хочет. Пусть погуляет (Юля.) Он, наверное, не хотел. (Олег, робко.) Должно быть, двадцать пять. Тетя Юля, Олег — в дверях автобуса, пожилой пассажир (принимает участие).

Юля (раскрасневшись): Толик, Толик, скорей. Пассажир (придерживая плечом дверь): А Толик, где Толик? Пытается схватить за руку. Олег (молчит). Не влез. Тетя Юля: приглаживая под шапкой волосы, поднимается на ступеньку. Продали у Большого билет, пошли сами. Балет. Да зачем ему? Голубая летная шинель брата производила впечатление. Однажды приехал, когда тетки не было. Заскочил закинуть чемодан, пусть полежит, не возражаешь? А мне что. Какие-то дела в городе. А когда вернулся через два часа, она еще не пришла. Сначала хотел дождаться. Бродил по комнатам, трогая. Потом засобирался, пальцами. Опять присел, стены. Но времени уже не оставалось, он куда-то ехал через Москву. Да о чем нам было разговаривать? Я не буду тогда больше ждать, передавай привет, сказал Олегу То-лик. Хотя хотелось, конечно. Он его видел тогда в последний раз. Оставил книгу со всадником на обложке, в руке пика. На, почитай, а я уже прочел, мне не надо. Про казаков. Он его.