Чтение онлайн

Утром он впервые увидел настоящего парфянина, беглеца по имени Монес, бежавшего от нового царя Фраата. С искусственной бородой, завитой колечками, на золотых крючках, надетых на уши, в цветистой юбке, жакете с оборками и с огромным количеством золота.

— Я думаю сделать его царем скенитских арабов, — сказал Антоний, довольный проведенными назначениями. Заметив, что Фонтей скорчил гримасу, он удивился. — Ты не одобряешь? Потому что он парфянин? А мне он нравится! Фраат убил всю его семью, только ему удалось убежать.

— Или ему помогли убежать, — заметил Фонтей.

— Зачем это надо? — в недоумении спросил Антоний.

— Потому что весь мир знает, что ты планируешь вторжение в Парфянское царство, вот почему! Как бы царь ни боялся быть свергнутым собственной плотью и кровью, он не дурак и сохранит одного наследника! Я думаю, Монес здесь как парфянский шпион. Кроме того, он горд и высокомерен. Не думаю, что он будет очень рад повелевать кучкой пустынных арабов.

— Gerrae! — воскликнул Антоний, на которого эти слова не произвели впечатления. — Я думаю, Монес хороший человек. Готов поспорить, что я прав. Тысяча денариев?

— Согласен! — ответил Фонтей.

Главная причина, по которой Клеопатра не торопилась ехать в Антиохию, не имела ничего общего с назначением регента или совета. На это не требовалось много времени. Время ей нужно было, чтобы подумать и чтобы прибыть в нужный момент. Ни раньше, ни позже. И что она будет просить, когда приедет в Антиохию? С приглашением к ней приехал человек, очень отличавшийся от Квинта Деллия. Фонтей — аристократ и предан Антонию. И участвует он в этом не ради денег. Слишком опытный, чтобы его можно было поймать на чем-то. Тем не менее от него исходила аура опасения… нет, беспокойства. Вот нужное слово! Беспокойство! Хотя жизнь в последние четыре года проходила без особых событий, старшая фараон ни на йоту не ослабила бдительности. Ее агенты на Востоке и на Западе регулярно докладывали ей. Но некоторых вещей она не знала, в частности кто и чего ожидал от Антония, когда он думал над тем, кого куда распределить. Как только Фонтей сказал, что Антоний уже в Антиохии, она поняла, почему он вдруг захотел, чтобы царица Египта стояла у его возвышения с толпой грязных крестьян и ничего не получила. Просто стояла бы там, как доказательство, что и Египет находится под римским зонтом. В тени.

Ее охватил гнев. Она задрожала, дыхание у нее перехватило. «Значит, он хочет, чтобы я была свидетелем его барских милостей? Клянусь Сераписом, я не сделаю этого! Пусть он бьет меня, но этого не будет! Смотреть, как он назначает этого крестьянина царем, а того крестьянина принцем? Ни за что! Ни за что, ни за что, ни за что! Когда я прибуду в Антиохию, Марк Антоний, я попрошу больше, чем может дать мне твоя власть. Но ты дашь мне то, чего я хочу, достаточно будет твоей власти или нет! Фонтей беспокоится о тебе, значит, у тебя есть слабое место, настолько слабое, что Фонтей считает его опасным для тебя».

Ко второй половине ноября царица знала все о назначениях Антония в Антиохии. Они казались логичными, разумными и даже дальновидными. Кроме его последнего решения — сделать парфянина Монеса новым царем скенитских арабов. «Антоний, Антоний, ты дурак! Ты идиот! Независимо от того, истинный ли это беглец от обезглавливающего топора своего дяди или нет, ты не сделаешь арийского Арсакида царем любых арабов! Это ниже его достоинства. Это оскорбление. Смертельное оскорбление. И если он — агент дяди Фраата, он будет смертельным врагом. Ты можешь править Востоком, но ты западный человек. Ты даже не пытаешься понять восточных людей, как они чувствуют, как они думают».

Войну с парфянами нельзя допустить, решила она. Только как убедить в этом Антония? Другой причины, почему она едет в Антиохию, нет. Рим был угрозой ее трону, но, если парфяне победят, она потеряет трон и у Цезариона будет такая же судьба, как у всех подающих надежды молодых людей, — казнь. Антоний расшевелил муравейник.

В это время года ей придется ехать по суше. Трудная поездка, потому что Египет должен ошеломлять каждую страну, через которую она и Цезарион будут проезжать. Громыхающие повозки с запасами и царскими личными вещами, тысячная царская охрана, телеги с мулами, гарцующие лошади, и для царицы ее паланкин с черными носильщиками. Целый месяц в пути. Она отправится в декабрьские ноны, ни на день раньше.

И за все это время Клеопатра ни разу не подумала о Марке Антонии как о мужчине, любовнике. Ее мысли были заняты тем, чего она хочет и как она это получит. Где-то в глубине души у нее остались слабые воспоминания, что он был приятным развлечением, но под конец несколько утомительным. Она так и не полюбила его. Он был для нее лишь средством. Она забеременела, Нил разлился, у Цезариона появилась сестра, на которой он сможет жениться, и брат, который его поддержит. На следующем этапе Антоний может дать ей только власть, а для этого нужно часть власти отнять у него. Трудная задача, Клеопатра.

В январские ноны, несмотря на необычно сильные, пронизывающие ветра, Клеопатра и Цезарион приехали в Антиохию. Царица сидела в своем паланкине, как кукла Фонтея, с двойной короной на голове, с разрисованным лицом, в белом платье из плиссированного льна. Шея, руки, плечи, талия и ноги сверкали золотом и драгоценными камнями. У Цезариона на голове был военный вариант двойной короны. Он ехал рядом с паланкином матери на ретивом рыжем коне (красный — цвет бога войны Монту), в одежде египетских фараонов — своего рода кольчуге из льняных и золотых пластин, с лицом, покрашенным в красный цвет. Кони в богатой упряжи несли на себе офицеров и чиновников. Они ехали в окружении тысячи царских охранников, одетых в пурпурные туники и серебряные доспехи. Антиохия не видела подобного парада со времен Тиграна, когда он был Царем Сирии.

Антоний не терял времени даром. Признав справедливость замечания Фонтея о том, что дворец губернатора напоминает караван-сарай, он снес несколько соседних построек и воздвиг флигель, способный, по его мнению, принять царицу Египта.

— Конечно, это не александрийский дворец, — сказал он, сопровождая Клеопатру и ее сына по новому жилью, — но это намного удобнее, чем старая резиденция.

Цезарион сиял от радости. Его огорчало лишь то, что он стал уже слишком большим для катания на коленях Антония. Сдерживаясь, чтобы не побежать вприпрыжку, он торжественно ступал, пытаясь выглядеть как подобает фараону. Нетрудно, со всей этой проклятой краской.

— Надеюсь, здесь есть ванна, — сказал он.

— Готова и ждет тебя, молодой Цезарь, — усмехнувшись ответил Антоний.

До вечера они больше не встречались. Вечером Антоний устроил обед в триклинии, еще пахнувшем штукатуркой и разными красителями, призванными скрыть унылые стены под фресками, изображающими Александра Великого и его ближайших военачальников на гарцующих конях. Поскольку было очень холодно и ставни нельзя было открыть, в комнате курились благовония с целью удалить неприятный запах. Клеопатра была слишком вежлива и надменна, чтобы говорить об этом, но Цезарион не стеснялся.

— Здесь воняет, — заметил он, забираясь на ложе.

— Если это невыносимо, мы можем переехать в старый дворец.

— Нет, скоро я перестану это замечать, а испарения уже потеряли свою ядовитую силу, — захихикал Цезарион. — Катул Цезарь совершил самоубийство, закрывшись в свежеоштукатуренной комнате с дюжиной жаровен. Все отверстия были закрыты, чтобы не допустить свежего воздуха. Он был двоюродным братом моего прадеда.

— Ты изучил твою римскую родословную.