Чтение онлайн

Познакомились они этим летом в пионерлагере. Первую и вторую смены Антошка, как водится, отбарабанила в своем родном лагере имени Комарова по путевке от материного завода, и там все было как всегда: комаров хватало, кормили кашей и гороховым супом, в полдник давали кисель и печенье, но строем ходить не заставляли, купаться можно было от завтрака до обеда, а в тихий час они с девчатами болтали, не опасаясь, что кто-то ворвется в спальню с криками, что, мол, закрыть глаза и спать немедленно. Ребята были все свои, вожатые тоже. Антошка в этот лагерь с первого класса ездит и не жалуется, но в августе мать по блату отправила ее в лагерь «улучшенного содержания». Это ей тетя Нина подсудобила. Она в Москве в министерстве работает, а детей своих у нее нет, вот она Антошке путевочку бесплатную и цапнула. Мать, конечно, обрадовалась. Еще бы! Тетя Нина уж так этот свой «Юный буденновец» расхваливала: там тебе и бассейн, и ребята все культурные – не курят, матом не ругаются, и вожатые все с высшим образованием, а питание как в правительственном санатории.

Вообще-то Антошка всегда мечтала попасть в «Артек» или хоть одним глазком поглядеть на него. Говорят, там море, горы, кругом розы цветут – красота! Но в «Артек» посылают только отличников, да и то не всех, а с блатом. Когда мать, вся сияющая, заявилась домой с путевкой в тети-Нинин «Юный буденновец», Антошка особой радости не выказала, и та обиделась – стиснула губы, будто зажала ими щепотку мелких гвоздиков, а когда Антошка, не выдержав, спросила: «Мам, ты что, обиделась?», вдруг разоралась, будто один за другим эти гвоздики ей в голову вколачивала: «Меня в детстве никто в лагеря не отправлял. Я с шести лет нянькой у твоего дядьки разлюбезного бесплатно работала. Нет бы сказать: «Спасибо, мамочка», а то ишь, харю воротить вздумала. «Артек» ей подавай! Заруби себе на носу, лучшее – враг хорошего». Антошке пришлось много раз сказать спасибо, чтобы мать отмякла, но только перед сном, когда они пили чай с халвой, к матери вернулось наконец обычное чувство юмора, и, хитро подмигнув, она сказала: «Лучше, дочь, синица в руке, чем летчик-испытатель в небе. Ты представь себе, что твой «Артек» – генерал, тогда «Юный буденновец» будет вроде как полковником, а полковники небось тоже на дороге не валяются».

В «Юном буденновце» все оказалось именно так, как тетя Нина расписывала: кирпичные корпуса, клумбы, газоны, аллея героев, бассейн, даже музей. Антошке, правда, не очень понравилось, что речки нет, во время тихого часа не шелохнись – не прогреми, купаться дают по пять минут, а после полдника – политинформация, зато туалеты были в каждом корпусе, кино крутили почти каждый вечер и кормили так, что Антошке самой не верилось: в полдник бутерброд с колбасой или сыром, а вдобавок обязательно банан или апельсин. Бананов она отродясь не видела, и очень они ей понравились, а ребята в отряде многие отказывались, говорили: «Меня с детства от них тошнит».

В первый же день им выдали форму: шорты с рубашками, гольфы, пилотки и распределили по парам: мальчик с девочкой, чтобы они так на линейку ходили, в клуб, в бассейн и в столовую. Ребята в отряде давно уже все друг друга знали, поэтому быстренько разобрались по парочкам. Остались только Антошка и еще одна девчонка – Верка Седых, некрасивая, худая и почему-то ужасно жалкая. Встретишься взглядом, и сердце сжимается, а почему, сама не знаешь. Стали они везде парой ходить. Антошка Верке всякие анекдоты травит, та ей в рот заглядывает. Верка в этот лагерь уже не первый раз ездила, поэтому в курсе была, кто с кем в прошлом году дружил, кто кого на белый танец приглашал, кто с кем целовался, так что скоро Антошка знала про всех все, а они про нее ничего.

Никогда прежде она в таком странном положении не оказывалась. Всю первую неделю ее не покидало ощущение, что от отряда ее отделяет невидимая стена. Подойдешь к какой-нибудь девчонке – нос воротит, к группке подойдешь – молча отходят, как от завшивевшей. Нельзя сказать чтобы такое положение очень уж ей нравилось, но до поры до времени она крепилась, думала: стерпится – слюбится.

Как-то раз, перед отбоем, когда Антошка одной из последних в умывалке зубы чистила, Катька Дымова, которая у них в отряде была председателем и одновременно самой красивой девчонкой, спросила:

– Ты чего это с Седых дружишь? Разве не знаешь, что мы еще в прошлом году ей бойкот объявили?

Антошка обрадовалась, что Катька с ней заговорила, но, поскольку рот был набит пеной, лишь промычала:

– Похэму?

Катька презрительно сощурила зеленые, как виноградины, глаза и сказала:

– Потому что она воровка.

Антошка так и застыла со щеткой во рту.

– Не может быть!

– А ты дружи с ней побольше. Она и тебя обворует. Ты новенькая, мы против тебя лично ничего не имеем, но ты поставила себя против коллектива. Объяви Седых бойкот, и мы будем с тобой дружить.

Упавшим голосом Антошка сказала:

– Она же со мной в паре ходит. Что ж она, теперь совсем одна останется?

– Так ей и надо. Вот мы тут тебе ультиматум написали, держи.

Катька протянула Антошке кусок тетрадного листа, на котором было жирно выведено: УЛТИМАТУМ, а на обратной стороне был нарисован череп с костями.

– Даем срок до завтрака.

– А если я откажусь? – Антошка почти с отвращением представила себе умоляющие Веркины глаза.

– Пеняй на себя!

После этого разговора, несмотря на то, что была уже в ночнушке, Антошка подошла к Веркиной кровати и сурово сказала:

– Пойдем, разговор есть.

В Веркиных глазах метнулся страх, но она покорно встала и, ни слова не говоря, поспешила за Антошкой к выходу.

На улице было еще светло, до отбоя оставалась всего пара минут, и в любой момент их могли застукать, поэтому, не мешкая ни секунды, Антошка отвела Верку к забору (в этом замечательном лагере ни рощицы, ни кустов каких-нибудь приличных не было) и спросила:

– Это правда, что про тебя говорят, ты – воровка?

Веркины и без того влажные глаза стали несчастными, как у больной собаки. По ним Антошка все без слов поняла, но опять спросила:

– Правда это?

Опустив голову, Верка кивнула.

– Почему? – спросила Антошка.

– Они со мной дружить не хотели.

– И что же ты украла?

– Конфеты.

– У кого?

– У девчонок.

– Много?

– Все.

– А как они узнали?

– По фантикам.

Собственно, большого преступления в том, чтобы залезть к кому-нибудь в тумбочку и спионерить одну-две конфетки, Антошка не видела. У нее в Комарове так пионерили, да и сама она иной раз не выдерживала конфетной бескормицы. Что в этом такого? Хочется же. Но вот чтобы все украсть? Антошка молчала. Не глядя на нее, Верка спросила:

– Ты теперь тоже мне бойкот объявишь?

Антошка хотела сказать, что надо, мол, подумать, но почему-то сказала:

– Дай слово, что никогда больше этого делать не будешь.

Размазывая слезы по лицу, Верка радостно закивала. Антошка вздохнула, схватила ее за руку, и, как два привидения в белых ночнушках, они понеслись к корпусу, где у входа их уже поджидала вожатая:

– Это что за безобразие? Вы где были? Седых, ты почему плачешь?

– Ольга Пална, Вера цепочку потеряла, мы ее искали, – с ходу соврала Антошка.

Вожатая встревожилась:

– Нашли?

– Нет.

– Золотая?

– Медная, с красным камушком.

Вожатая облегченно вздохнула.

– Ну это еще куда ни шло. Быстро по кроватям. Завтра объявим уборку территории, может, и отыщем твое сокровище.

В палате было уже темно, девчонки делали вид, что спят, Антошка легла и несколько минут беспокойно ворочалась, представляя себе, как завтра из-за ее вранья всех заставят убирать территорию, но утром Ольга Павловна про свое обещание так и не вспомнила, зато девчонки в столовой обступили.