Чтение онлайн

На их примере Люсинда объясняла Антошке закон поверхностного натяжения. Она напоминала шуструю любопытную белку, которая вместо орехов запасает всевозможные знания, чтобы достать их при первой необходимости. Люсинда не была отличницей, не сидела на уроке с протянутой рукой, лишь бы получить пятерку и пофорсить у доски, она училась незаметно для окружающих, но почти на все вопросы у нее был ответ, а всякие удивительные факты так из нее и сыпались.

В тот раз она объясняла, что не только мир, но и человек на семьдесят процентов состоит из воды, и это не показалось Антошке удивительным, так как кругом все лилось, струилось, булькало, капало, бурлило, и она прямо чувствовала, что у нее, будто у человека-амфибии, отрастают жабры.

Когда их впустили в клуб, оказалось, что там крутят все то же кино про войну, которое второй раз смотреть прямо с души воротило. Однако деваться было некуда. Они мучительно искали ответ на вопрос «что делать», когда Надька Серегина вдруг пригласила их к себе в гости.

Она перевелась к ним из другой школы и ни с кем еще сдружиться не успела, так как жила не в поселке, а за рекой в новом доме. Антошка с Люсиндой, конечно, обрадовались, но виду не подали, так как надо было еще проверить, что Надька за человек и можно ли брать над ней шефство.

С самого детства Антошка любила ходить в гости, но это ей удавалось редко, потому что почти все их с матерью знакомые жили с ними в одном бараке, и в их комнатах она знала каждую дырку на клеенке, каждую занозу в полу, каждого паука под потолком. Это она и за гости не считала. Ей хотелось ходить к тем, у кого она никогда не была, особенно если они жили в отдельных квартирах. Уж там-то ее интересовало все: содержимое шкафов, холодильников, флаконов в ванной, пузырьков в аптечке, ящиков в кухонных столах и газетных обрезков в туалете. Все ей хотелось потрогать, понюхать, попробовать, но не потому, что она была такая уж любопытная, а просто интересно было хоть несколько часов пожить чужой жизнью, будто она – не она, а какой-то совершенно другой человек.

Антошке казалось, что в бараках живут свои, такие же, как и она, а в отдельных квартирах другие, более счастливые люди. Мечтать об отдельной квартире было их с матерью любимой игрой. Они на полном серьезе обсуждали, что из вещей возьмут, а что раздадут по знакомым, и раз даже поссорились из-за того, что Антошка хотела взять с собой старые игрушки, а мать сказала, что они плохо себя вели и за это она сошлет их на помойку.

Слушая Антошкины мечты, Люсинда фыркала: «Пока в горсовете раскачаются, мы школу окончим и уедем в Москву, так что ты уж лучше мечтай найти себе мужа-москвича с квартирой, машиной и дачей». Люсинда поражала Антошку своей расчетливостью. Казалось бы, живут бок о бок, родились в одном роддоме, ходили в один детский сад, семь лет просидели за одной партой, а совсем разные люди. Вот и верь после этого классикам марксизма-ленинизма, утверждавшим, что «бытие определяет сознание».

Антошка – человек увлекающийся, взять хотя бы спорт или животных. Вечно она кого-то спасает, лечит и страшно надоела соседям просьбами взять на воспитание щенка или котеночка. Люсинда же без пользы для себя и пальцем не пошевелит, а удача так и прыгает к ней в руки. И учителя ее любят, и соседи, и среди девчонок она заводила, и волосы у нее длинные, прямые, будто сделанные из золотой проволоки, и глаза цвета морской волны, как у русалки.

Антошка не сомневалась, что все у Люсинды в жизни будет так, как она захочет, а вот про себя была не очень уверена, хотя с самого детского сада ей втемяшивали, что «дорогу осилит идущий» и «кто ищет, тот всегда найдет». Так-то оно, конечно, так, но взять хотя бы мать. Что, она не искала? Тоже ведь девчонкой мечтала о светлом будущем, а что вышло? Нет, в жизни все не так-то просто. Чтобы случилось то, о чем мечтаешь, нужны не только упорство и сила воли, но еще и удача, а она дается не каждому. Уж как Антошка старалась в гимнастике, но одно неудачное падение, и конец всем надеждам.

Она много думала, пытаясь вывести формулу удачи. Казалось, ответ где-то рядом, «дерни за веревочку, и дверь откроется», но один пример из жизни опровергал другой и разрушал все ее рассуждения, а Люсинда хмыкала: «Да что ты себе голову морочишь. В жизни все просто, как дважды два четыре. В жизни побеждает сильнейший, а сила человека – разум. Вот и думай, чего тебе в жизни хочется: сопли жевать или ложкой икру лопать». Трудно было с ней не согласиться, но для себя такую примитивную картину мира Антошка принять не могла, и выходило так, что у каждого – своя правда.

Напрямую от них до Надькиного дома было рукой подать, но путь преграждала река. Зимой ее можно было в два счета перейти по льду, но сейчас пришлось сорок минут ждать автобуса, который перевез их через мост и сломался, так что через все Заречье они топали пешком.

Небо было темным и низким, как потолок на чердаке, а воздух сырым и тяжелым, как мокрая вата. С реки дул настырный резкий ветер, который то вдруг стихал, то, как хулиган, наскакивал из-за угла и пихал в грудь с такой силой, что на глаза наворачивались слезы, а ноги сами собой ступали в лужу.

Надькин дом был последним в микрорайоне. Сразу за ним начинался скучный, голый лес. Из окон на лестнице виднелась река, похожая на стальную терку. В подъезде пахло краской, лифт не работал. Пока поднялись на восьмой этаж, согрелись. Стоило нажать звонок, как Надька открыла, будто дежурила под дверью, и затарахтела: «Ой, пришли! А я уж боялась, что вы передумали. Погода ужас. Разувайтесь, проходите, щас завтракать будем».

В прихожей висела хрустальная люстра, на полу лежал ковер, какие в бараке вешали на стены только самые зажиточные, за что их и не любили, подозревая в нетрудовых доходах. Увидев такую роскошь, Антошка с Люсиндой переглянулись: мол, откуда деньги-то, воруют, что ли? Оказалось – не без того. Надькина мать работала на продуктовой базе, полки в шкафах на кухне ломились от разных дефицитных банок, которые простые люди получали только в заказах к праздникам. Увидев их, Люсинда недовольно спросила: «Куда столько, к войне, что ли, готовитесь?» Надька смутилась и, чтобы оправдаться, сняла с полки банку сайры и стала пробивать консервным ножом, а Антошка схватила ее за руку: «Зачем, не надо, они небось считанные». Надька, конечно, в глубине души знала, что ее за самовольство по головке не погладят, но, чтобы показать удаль, отмахнулась: «Мать еще нароет».

Антошка с Люсиндой снова переглянулись. Их поразило, с какой легкостью Надька распоряжалась родительским добром. Попробовали бы они вот так же залезть в материнские загашники, те живо научили бы их свободу любить.

Надька старалась вовсю: как белых людей, усадила их завтракать в гостиной на диване за журнальным столиком, а кроме сайры, подала хлеб с маслом и коробку шоколадных конфет. Люсинда наблюдала за ее мельтешней с иронией, а когда уселись, пошутила: «Надо бы выпить за дружбу». Надьку как ветром сдуло на кухню и тут же внесло обратно с трехлитровой банкой гречки в руках. Пошерудив в ней, она с криком: «Попался!» вытащила ключ, как выяснилось, от тайника в серванте.

Надькин отчим тоже зря штаны на работе не просиживал. Он был бригадиром проводников на железной дороге, да не в обычном поезде, а в международном. Стены в квартире были увешаны сувенирами из стран народной демократии, сервант ломился от чешского хрусталя, а в тайнике хранились всякие штуки, которые он нелегально провозил через границу из Италии. В нем обнаружился его партбилет, штук десять бутылок с красивыми этикетками, заграничные сигареты, презервативы и журналы, от которых Антошку чуть не вырвало, а Люсинда смотрела, только нервно ерзала и похохатывала.

В школе Надька была тише воды ниже травы, но на свободе оказалась боевой девчонкой. Она скоренько разлила по рюмкам прозрачную жидкость, которую назвала граппой, швырнула на стол пачку сигарет «Мальборо» и произнесла тост: «За мир и дружбу». Судя по красивой бутылке, Антошка думала, что напиток будет слабым и сладеньким, но после первого глотка ей показалось, что она проглотила шаровую молнию. Она закашлялась, из глаз градом полились слезы, а через минуту в животе разлилось тепло и почему-то стало очень весело.