Чтение онлайн

В начале третьей четверти по классу пробежал слух, что Люсинда залетела. Антошка, конечно, не поверила, но то и дело исподтишка поглядывала в ее сторону, пытаясь разглядеть живот, но та выглядела, как обычно, разве что стала еще красивее. А вот кто изменился, так это Мишка. Он вдруг вытянулся, стал носить клеши с заклепками, на верхней губе отрастил пушок, который уже вполне мог сойти за усы, а волосы отпустил, как у «Битлов». И хотя чуть ли не каждый день его гнали из школы в парикмахерскую, стричься категорически отказывался, говоря, что школа не царская армия, и нет такого закона чубы брить.

Постепенно слухи про беременность утихли, особенно после того, как однажды на физкультуре девчонки заметили, что у Люсинды «дела». А тут еще началась подготовка к экзаменам. Из трех восьмых администрация собиралась слепить один девятый, а это значило, что в ПТУ и техникумы выметут всех троечников.

За русский и сочинение Антошка не боялась, а вот с математикой дело пахло керосином. Каждый день после уроков она оставалась на дополнительные занятия, а вернувшись домой, сразу после обеда снова садилась зубрить. Однако мысли ее бродили неизвестно где, и даже ей самой казалось, что за последние полгода она как-то странно отупела.

Очнувшись, она начинала вспоминать теоремы и правила, но вскоре вновь впадала в вязкое оцепенение. Тройки сыпались на нее градом. Классная руководительница прокурорским тоном предупредила, что если Антошка не исправится, то не видать ей девятого класса как своих ушей.

Однажды, когда вот так же безнадежно она таращилась на страницу с задачей, в дверь постучали, и в щель просунулась Люсиндина голова:

– Можно?

От неожиданности у Антошки сердце екнуло, но, не подав виду, она кивнула. Она думала, что Люсинда пришла попросить яйцо или луковицу, но та, кивнув на тетрадь, спросила:

– Не получается?

Антошка хмуро пожала плечами, а Люсинда вздохнула:

– Горе ты мое, так ведь и экзамены завалить можно. С кем же я в девятый класс-то ходить буду?

Антошка буркнула:

– А что с Мишкой, поссорилась?

– Да нет, просто он в медицинский хочет, а после десятого класса туда не попасть, поэтому он решил пойти в медучилище, а после него идти по спецнабору. Ты мне зубы-то не заговаривай. Хочешь в девятый класс – сдавайся. Я тебя муштровать буду.

Антошка чуть не разревелась от благодарности. Два месяца Люсинда гоняла ее в хвост и в гриву по алгебре и геометрии так, что экзамены Антошка сдала на твердые четверки. Втайне она ликовала, что Мишка уйдет в медучилище, а они с Люсиндой, как раньше, будут вместе ходить в школу, бегать на переменах в столовку, по дороге домой есть беляши, запивать газировкой и рассуждать о жизни. Однако после экзаменов, даже не дав чуть-чуть порадоваться, Люсинда огорошила: «Тош, ты только не обижайся, я раньше не хотела тебе говорить… В общем, я тебя немного обманула. Мы с Мишкой вместе в медучилище поступаем. Он ведь слабохарактерный. Без меня не справится».

От неожиданности Антошка не знала, что сказать. Губы ее задрожали, глаза зачесались, и, буркнув: «Ну и ладно», она повернулась и быстро-быстро пошла по коридору, чтобы Люсинда не заметила, что она плачет.

После экзаменов все разъехались по лагерям, а Антошка устроилась на фабрику. Ткачихой ее не взяли. Эта специальность требовала сноровки, которая приходит только с опытом, да и платят за нее больше. Другое дело – зарядчица. Тут учиться нечему. Бегай как заводная, толкай перед собой тяжеленную тележку со шпулями и заряжай барабаны. На практике эта работа ей даже нравилась, но тогда ведь она работала по четыре часа на новой фабрике с усовершенствованным оборудованием, а сейчас предстояло вкалывать всю смену на самой старой фабрике, построенной еще Саввой Морозовым.

В ней были огромные душные цеха, с выщербленными асфальтовыми полами, грязными стенами, забитыми пылью окнами и высоченными потолками с висящими под ними мутными лампами. Уже в коридоре стоял такой шум, что Антошка почти не слышала, что говорит мастер, ведущий ее к цеху. Однако стоило отворить дверь, как показалось, будто звуковая волна вот-вот опрокинет ее и вынесет вон. Антошка зажмурилась, заткнула уши, а когда вновь открыла их, переносить шум стало чуть-чуть легче.

Она заранее знала, что работать ей придется в паре с пожилой ткачихой тетей Таней Игошиной, знавшей ее с рождения. Когда-то тетя Таня сама работала зарядчицей на подхвате у Антошкиной бабы Веры, поэтому отнеслась к ней по-родственному. Тете Тане оставалось всего несколько месяцев до пенсии, и она говорила о ней со страхом: «Прям не знаю, как я со своим-то буду? Щас на фабрику уйдешь, гори все ясным огнем, а на пенсии… Он пьет, а мне куда деваться?»

Муж тети Тани был запойным, в трезвом-то виде вредным и злым, а по пьяни буйным и опасным стариком. Она промучилась с ним всю жизнь, и Антошка в толк не могла взять, почему она с ним не разведется. Зато о работе тетя Таня говорила с гордостью. Вечером, перед Антошкиным первым рабочим днем, сидя у них в гостях за чаем с тортом, специально купленным матерью по этому торжественному случаю, тетя Таня рассказывала: «Оборудование у нас немецкое. Станочки заслуженные. Кое-какие еще Морозов до революции поставил, а большинство уже наши из Германии после войны привезли. Ты, Тош, главное, не боись. Все мы когда-то начинали. Первый день будет трудновато, а потом привыкнешь».

Но привыкать было ужасно трудно. Раньше ткачихи обслуживали от силы по сорок таких станков, и то это считалось рекордом. Сейчас, когда оборудование обветшало, молодых на фабрику нельзя было заманить никакими премиями, а начальство требовало увеличения плана, приходилось обслуживать по все сто. Чтобы выполнить план, ткачихи работали даже в обеденный перерыв. Подбегут к столу, откусят от бутерброда, глотнут из эмалированной кружки «чифирьку» и дальше бегут. Шум страшный, дышать нечем, станки, как механические чудовища, жрут шпули и рвут нить, работницы носятся между ними, как грешницы в аду, в котором надо все время повышать производительность труда и выполнять соцобязательства.

Уже через час Антошка так выдохлась, что даже представить себе не могла, что сможет отработать смену. Если бы не тетя Таня, которую было совестно подводить, она бы все бросила и опрометью убежала в лес или на реку, но, поскольку заменить ее было некем, она «через не могу» вся в мыле продолжала заряжать станки, не давая им простаивать.

Баба Вера когда-то говорила: «Глаза боятся – руки делают». Только теперь Антошка поняла, что она имела в виду. Где-то в середине смены до нее дошло, что надо отключить сознание и предоставить телу работать автоматически. Главное – не смотреть на часы и не думать о жизни снаружи. Если забыть о времени, то оно понесется вскачь, а если продолжать подгонять его, то будет ползти черепахой.

За день Антошка ни разу не присела. Всю дорогу до дому в ушах стоял шум станков. Добредя до материной кровати, она свалилась на нее, как подкошенная. Добудиться ее к ужину мать не смогла, и пришлось ей самой спать на Антошкиной раскладушке. Утром она с тревогой спросила: «Может, не пойдешь?», но Антошка упрямо мотнула головой: «Да не могу я людей подводить».

Мать взглянула ей прямо в глаза: «Делай как знаешь, но запомни – незаменимых людей нет. Своим ударным трудом ты никому ничего не докажешь, и никто тебе за него спасибо не скажет». Но Антошка никому, кроме себя, ничего доказывать не собиралась. Идя по утреннему холодку на фабрику, она ощущала поселившуюся в ней постороннюю силу, не дававшую отменить принятое решение. Упрямства в ней и раньше было хоть отбавляй, но если в спорте она хотела добиться результатов, научиться новым элементам, получить разряд, то здесь ей стремиться было не к чему – жила до пятнадцати лет без гипюровой кофты, и дальше проживет. Дело было не в деньгах и не в благодарности. Впервые в жизни Антошке хотелось победить жалость к себе, проверить свою выносливость и почувствовать себя наравне с женщинами, с которыми она прожила всю жизнь, но узнать их по-настоящему не удосужилась – тетки и тетки, склочные, малограмотные, горластые. Однако, поработав с ними всего один день, она поняла, что они-то и есть настоящие герои труда, только непризнанные, привыкшие воспринимать свою адскую работу как норму. Многие из них даже предпочитали ее семейной жизни, потому что проще иметь дело со станками, чем с пьющими мужьями и непослушными детьми.

За два месяца в Антошкиной жизни не случилось абсолютно ничего, кроме работы. Зато сама она стала легче и проще. Антошкины движения стали точными и расчетливыми, она навострилась молниеносно вязать узлы и, увидев вставший станок, уже не пробегала мимо, как раньше, а сама запускала его в работу. Тетя Таня хвалила ее, да и другие ткачихи стали относиться к ней как к своей, не стесняясь, рассказывали при ней анекдоты и ругали начальство.

По закону Антошка не имела права работать больше четырех часов в день, но, поскольку летом ткачихи стремились уйти в отпуск и латать дыры было некем, начальник цеха то и дело просил Антошку проработать не только лишнюю смену, но и выйти в ночную.