Чтение онлайн

Есенинское описание жестикуляции шляпой, которое, на первый взгляд, выглядит реалистической, тем не менее основано на фольклорно-поэтическом воспроизведении ритуально-этикетного поведения, запечатленного в хороводной песне со свадебными мотивами: «Где ни взялся добрый молодец, // Он за версту низко кланялся, // За полверсты черну шляпу скидывал» («Вдоль по морю-морю синему…»). [1329]

Отдельный вопрос – о подмеченной автором жестикуляции, переданной также при помощи символики одежды. Яркие примеры сочетания этикетного и индивидуального жестов, поданных одинаково зримо и относящихся к психологической характеристике персонажей, к указанию обозначенных ими целей: «…стал я ей речи скоромные сыпать, а она все бурдовым платком закрывалась » и «Лимпиада дернула за рукав Карева и вывела плясать» (V, 47, 53 – «Яр», 1916); «Вот опять этот черный // На кресло мое садится, // Приподняв свой цилиндр // И откинув небрежно сюртук » (III, 192 – «Черный человек», 1923–1925).

Жестикуляции с одеждой подобны действия, связанные с одеванием и раздеванием, подвертыванием одежды и выраженные глаголами, в семантике которых заложен «одежный смысл»: «она обернулась к нему лицом и расстегнула петли » и «баба застегнулась и поправила размотавшуюся по мохрастым концам шаль » (V, 32 – «Яр», 1916); «Аксютка вертел от смеха головою и рассучивал рукав » и «Лимпиада развела костер и, засучив рукава , стала чистить рыбу» (V, 52 – «Яр», 1916). Обращает на себя внимание то, что в едином контексте (по соседству на одной странице текста) расположены эти действия с перемещением одежды по телу человека: Есенин как будто подчеркивает, что каждое движение одежды должно быть начато и завершено, обязано совершить свой круговорот, словно подчиняясь всеобщему природному закону.

Безусловно, наше наблюдение не абсолютно; имеются произведения Есенина (как правило, стихотворения), в которых изображено только одно подвижное состояние одежды: «Анна, кутаясь в шаль , стояла, склонясь грудью на перила крыльца» (V, 21 – «Яр», 1916). Иногда движение с одеждой замерло в статике и потому выражено отглагольным существительным: одежда подоткнута – «Матушка в Купальницу по лесу ходила, // Босая с подтыками по росе бродила» (I, 29 – 1912). Через временно замершее в неподвижности действие Есенин показывает также способы одевания и особенности ношения одежды, используя для этого, например, отглагольное прилагательное: «через расстегнутый ворот на обсеянном гнидами гайтане болтался крест» и «в избу вкатился с расстегнутым воротом рубахи, в грязном фартуке сапожник Царек» (V, 39, 53 – «Яр», 1916).

Поэтика одежды подана Есениным в образной динамике. С одеждой всегда что-то происходит, она представлена в движении, ею жестикулируют, в нее укутываются или, наоборот, ее отрывают от человека и т. д. Поэтому наименование одежды очень часто дано в глагольно-именном словосочетании: « скинув шапки », « машет рукавом », « шалями… закрывается » и др. При этом совершенно неважно, кто обладатель одежды и на кого она надета (или с кого снята) – на человека, растение или на персонифицированное природное явление: главное – одежда динамична.

При прослеживании общей картины подачи одежды во всем творчестве Есенина становится заметна динамика самих образов одежды, наблюдается видоизменение авторского «одежного кода».

С жестикуляцией при помощи одежды, с движениями и позами с участием разнообразных одеяний, то есть со всей совокупностью динамики одежды соотносятся способы ее ношения. Есенин отмечает моменты начала и завершения надевания одежды, степень одетости персонажа, традиционные и индивидуальные приемы ношения различных одеяний .

Так, начало одевания поэт обозначил глаголами «накидывать» и «намахивать» одежду: 1) «Филипп накинул кожух и, опоясав пороховницу, заложил в карман паклю», «баба накинула войлоковую шаль » и Аксютка « накинул за плечи чоботы с узлом на палочке , помолился на свою церковь и поплелся» в Лавру Печерскую (V, 9, 32, 47 – «Яр», 1916); «О том, как Богородица, // Накинув синий плат » (II, 53 – «Преображение», 1917); 2) «он <Филипп> быстро намахнул халат и побежал ей навстречу» (V, 51 – «Яр», 1916).

В повседневной жизни (за исключением экстраординарных и ритуальных случаев) обязательно подпоясывание одежды , что понимается как оберег от воздействия злых сил и соответствует нормам обычного права. На Рязанщине (как и повсеместно в России) существовал обряд первого опоясывания ребенка: «На 40-й день мать крестная подпоясывает младенца и застегивает ему рубашку». [1330]

В авторской стилистике Есенина встречается множество лексико-морфологических формообразований от слова «пояс»: « Подпояшу оструганным лыком» (IV, 99 – «Я одену тебя побирушкой…», 1915); «Филипп накинул кожух и, опоясав пороховницу, заложил в карман паклю (V, 9 – «Яр», 1916). Есенин изображает по аналогии с человеком применение пояса к природным явлениям, таким способом очеловечивая их: « Распоясала зарница // В пенных струях поясок » (I, 20 – «Темна ноченька, не спится…», 1911).

Одной из разновидностей поясов являлся кушак, упоминание которого встречается у Есенина только в 1915–1916 гг.: «Белая свитка и алый кушак » (1915); «…Филипп развязал кушак » и «…щелкнул кушаком Филипп» (V, 12, 29 – «Яр», 1916).

Кушаки типичны для Рязанщины: это длинные и широкие праздничные пояса, похожие на полотенце, но обычно покупные и сделанные из шерстяной ткани. В свадебном обряде Рязанщины кушак играл весьма знаменательную роль: когда свадебный поезд отправлялся к венцу, «отъехав саженей 20, дружко возвращается к матери невесты за кушаком ». [1331] В Касимовском у. приехавшего со свадебным поездом «жениха сажают рядом с невестой, связывают их кушаками и стукают головами, чтобы жили ладно да плотно. Кушак снимает крестный отец и перевязывает себе через плечо». [1332]

Слово «кушак» в значении «пояс для опоясывания по верхней одежде из широкой и длинной полосы ткани, нередко с бахромой по концам» встречается из славянских языков только в русском, где известно со 2-й половины XVI в. («Парижский словарь московитов», 1586 г.; «Посольство» Мышецкого, 1641–1643 гг.); тюркизм. [1333]

Еще один вид пояса – самая тонкая его разновидность – представлена у Есенина строкой: «Где сверкают гашники зарниц» (IV, 107 – «Старухи», 1915).

«Гáшник» – это «шнурок, веревочка и т. п., продергиваемые в верхнюю часть штанов и поневы для подвязывания их»; происходит от древнерусского гаща – «нижнее платье» (с XI в.), восходящее к значению «срамные части тела, нуждающиеся в прикрытии» и затем «набедренная повязка». [1334]

Дериваты, образованные от словесного корня со значением одежды и ее состояния, определяют уже иные категории – например, социальный статус граждан.

Общественное положение, зримо определяемое по одежде, остается одинаковым у разных типажей, поскольку оно соответствует единому или схожему одеянию. Так, в дихотомии «сермяжная рать – кто-то в сермяге» с учетом контекста двух произведений улавливается почти двухтысячелетнее историческое развитие образа: от исходного Христа – «Кто-то в солнечной сермяге // На осленке рыжем едет» (I, 55 – «Сохнет стаявшая глина…», 1914) до его последователей – христиан Средневековья и начала ХХ века – «Их поют от былой вызнати // До холопного сермяжника » (II, 176 – «Песнь о Евпатии Коловрате», 1912, 1925); «И ту же сермяжную рать // Прохвосты и дармоеды // Сгоняли на фронт воевать» (III, 161 – «Анна Снегина», 1925). Интересно, что Есенин создает вариант «обратного словосочетания»: привычнее был бы «сермяжный холоп». Социальный статус разделенных двумя тысячелетиями героев – уникального, единственного и многочисленного, обобщенного, в котором многократно повторился первый, – остался неизменным: самым низким – в восприятии земных властителей.

Социально-приниженный статус человека – не изначальный, но доведенный почти до предела, до самого низа общества – обнаруживается по ветхости любых одеяний. Лексически у Есенина это представлено различными дериватами от обозначений качества одежды – «ветхий», «худой», «дырявый» (по нарастающей): 1) «Только сердце под ветхой одеждой » (I, 160 – «Сторона ль ты моя, сторона!», 1921) и «Что ты часто ходишь на дорогу // В старомодном ветхом шушуне » и «Не ходи так часто на дорогу // В старомодном ветхом шушуне » (I, 179, 180 – «Письмо матери», 1924); 2) «Длинный поп в худой епитрахили // Подбирает черные копейки» (IV, 118 – «Поминки», 1915) и « Одежонка худая , сапожки снег жуют, знамо дело, поневоле схватишь скарлатину или еще что…» (V, 43 – «Яр», 1916); 3) «На мне дырявая поддевка » (IV, 146 – «Без шапки, с лыковой котомкой…», 1916). Помимо более частотных дериватов-прилагательных Есенин применяет глаголы и существительные для показа предельной изношенности и дырявости одежды: « Поддевка его дотрепалась » (V, 39 – «Яр», 1916); «От Москвы по парижскую рвань » (I, 197 – «Ты прохладой меня не мучай…», 1923) – от первоисточника ‘рвань’ в смысле ‘носитель рваной одежды’.