Чтение онлайн

Хозяин молчит, слушает пустую болтовню Рэнто, но не может его выгнать, не хочет ссоры и гнева.

Однажды вспомнил Рэнто старую обиду, схватил копье и направился к яранге Антымавле.

— Мэй, тымнелявыль! Ты совсем бороться перестал, давай на копьях попробуем, — закричал в чоттагине, наступая на лапы собакам.

— Я не медведь, чтобы со мной, копьем драться, — ответил Антымавле.

— Все бродяги трусливы, — удовлетворился. Рэнто и без спросу забрался в подог.

— Им-мм-ли-нэ, Им-мм-линэ, — заплетающимся языком назвал Рэнто, — мы же родня? Верно? Почему он жадничает? Будто его кто проверяет, сколько он дает сахару. Почему он мало дает?..

— Коо, — неопределенно ответила женщина. — Наверно, так надо.

— А зачем он старика обидел?

— Коо, не знаю.

В левом углу полога спал Тымнеквын. Рэнто, не мог говорить тихо, да и какое ему было дело до всех. Старик проснулся. Рэнто побаивался его: умен был старик, с Ринтылином мог спорить. Тымнеквын откинул шкуру.

— Не сумасшедший ли ты?.. Зачем насильничаешь, как древние эрмечины? Почему тебе только веселящая вода нужна? — сквозь кашель ронял Тымнеквын. — Разве нам хуже стало от того, что Антымавле кооператом стал? Разве кого он обманывает? Слабый ты человек, слабый!..

— Как так?

— Веселящая вода тебя поборола. Плохие она мысли тебе дает. Зачем над людьми издеваешься? Зачем? — закричал тонким голоском Тымнеквын и встал голый во весь рост, словно собрался бороться с Рэнто. — Ну, на, обижай слабого, коли копьем! Коли!..

Рэнто посмотрел на старика с тупым удивлением. «Сбесился старик», — решил он и тихо скрылся, опустив входную шкуру.

Инрылинцы никак не могли понять, откуда достает Рэнто веселящую воду. Антымавле ее в своей лавке не имел, а Рэнто почти каждый день веселый… Наконец от кого-то пошел слух, что Рэнто сам умеет делать веселящую воду из сахара и муки.

— Зачем веселящую воду варишь? — сказал однажды Гырголь, как член нацсовета. — Новый закон запрещает это.

— Не знаю я новых законов! Нет их! — процедил сквозь зубы Рэнто, хватаясь за нож.

Торкин по-прежнему занимался странными вещами. Инрылинцы посмеивались над ним. «Совсем ребенок, решили они. — Разве так учат детей?» А Торкин уже немного начал говорить по-чукотски. Правда, у него это получалось смешно, но детишки ему помогали. Часто видели люди учителя где-нибудь в стороне от яранг, на чистом месте в кругу детей. Он что-то рисовал выбивалкой на снегу. Дети смеялись и тоже рисовали на снегу.

— Медведь, — говорил Торкин и выводил на снегу контур белого медведя. — Мед-ведь.

И дети повторяли за ним:

— Мет-вет.

— Мед-ведь, медведь — умка. Белый медведь.

И снова ученики вторили Торкину:

— Пел-лий мет-мвет.

А потом Торкин рисовал на снегу оленя и говорил:

— Олень.

Дети повторяли:

— Ольень.

— Олень, олень — кораны, — пытался поправить Торкин.

И опять говорили:

— Оль-ень.

«По-русилински учит говорить, — догадывались инрылинцы. — Пусть учит».

Самым способным оказался сын Гырголя Ыттувги. Он легко и быстро запоминал русские слова и очень старательно выговаривал их. А вот у толстого, краснощекого малыша Тыневги никак не получалось. Доходило даже до того, что на морозе от частого повторения слова «ольень» у него на носу выступали капельки пота.

Когда дети уставали, учитель садился на снег и рассказывал детям что-то интересное, с трудом выговаривая чукотские слова. Ребятишки удивлялись, смеялись, охали. Взрослых тоже заражал смех детей, они подходили послушать и тоже смеялись вместе с детьми.

Любопытно стало и Ринтылину, подошел послушать.

— Наша земля — нутенут, круглая, как этот мяч, — показывал Торкин на расшитый ровными квадратами чукотский мяч, набитый шерстью, которым только что играли дети.

— Ка-ко! — удивлялись они. — Разве?

— А кто видел? — вдруг вмешался Ринтылин.

— Никто не видел, умом люди додумались.

— Вранье. Если бы земля была круглая, то из моря вся вода вылилась бы, — авторитетно заявил Ринтылин.

— Иг-гыгы! — рассмеялись дети.

— Не надо смеяться, потом все поймете, — пытался успокоить детей Торкин.

Хотя и поколебался авторитет учителя, но дети все равно продолжали приходить к нему: с ним было весело.

— Надо детей учить писать и читать, — сказал как-то Торкин Гырголю. — Место надо. На улице нельзя писать. Пурга, ветер. Сидеть холодно. Руки мерзнут. В тепле учить детей надо.

Тот покачал головой: дом строить долго, не умеем…

— Пока и в яранге можно…

— Ну что ж, пусть в моей яранге учатся, — согласился Гырголь. — Так ведь и писать не на чем…

— Пошли к Антымавле, — предложил Торкин.

Долго обсуждали серьезный вопрос. Тетрадей не было, бумаги тоже.

— А что если писать на белой нерпичьей шкуре-мандарке, как я отчеты пишу? — нашел выход Антымавле.

Все согласились. Но совсем по-другому это предложение встретили женщины.

— Если мы отдадим мандарку на писание, то, из чего будем шить торбаса? — спрашивали они Гырголя.

И опять верно. Мандарки мало. Делать ее трудно, а без торбасов на охоту не пойдешь. Ладно уж, на мужские торбаса мандарка только на завязки идет, а вот женщины совсем разутыми останутся: на пару женских торбасов целая шкура нужна.

В конце концов вобрали более подходящие клочки оберточной бумаги в лавке Антымавле и стали учиться писать на ней. После Антымавле привез из Увэлена, куда ездил с отчетом, пятьдесят штук тетрадей и пачку новых, настоящих чертилок-карандашей.

Гырголь, когда был свободен, любил наблюдать, как учит детей Торкин. Если ему удавалось запомнить букву, он подсказывал глуповатому Тыневги.

— Не надо, — просил его Торкин, — сам научится.

Гырголя радовал сын Ыттувги. Он уже запомнил почти все значки очень хорошо, совсем как русилин выговаривал слова и даже произносил их из книги без подсказки учителя. Прислушивалась к занятиям и жена Гырголя, прикрикивала, если кто баловался, а когда в пологе никого не оставалось, она тоже пыталась повторять незнакомые русские слова.

Все шло хорошо. Дети ходили в ярангу Гырголя, занимались днем, а вечерами, когда было свободное время и люди успевали вернуться с охоты еще засветло, собирались взрослые. Учился и Антымавле, но он часто бывал в разъездах: то возил товары по стойбищам, то выезжал в Энмын за очередной партией товаров, иногда надолго уезжал в Увэлен с отчетом. Из-за этого с грамотой у него дело шло плохо. Да и сам он считал чтение и письмо совсем не таким важным делом как счет. Приставал к Торкину, чтобы тот ему объяснил, что значит проценты. Ведь в районе часто спрашивали сводки, а Антымавле ответить не мог, не знал, на сколько процентов у них выполнили план добычи пушнины…