Чтение онлайн

— Такова жизнь, такова жизнь, моя дорогая. Жизнь солдата — это война. Но жизнь этих девочек, которые сидят перед нами, предназначена для игр и веселых историй.

— До того самого дня, пока солдаты и разбойники не пройдут как тучи саранчи по нашей стране. Тогда жизнь этих девочек станет как жизнь солдата, в нее войдет война, нищета и страх…

С этими горькими словами кормилица открыла большой глиняный горшок, наполненный пирогом из зайчатины, смастерила тартинки с маслом, раздала их по кругу, не забыв и старого Гийома.

— Это я вам говорю, Фантина Лозье. Слушайте меня, мои детки.

Ортанс, Анжелика и Мадлон, которые воспользовались спором, чтобы опорожнить свои миски, снова подняли носы, а Гонтран, их десятилетний брат, оставил темный угол, где сидел надувшись, и подошел поближе. Наступало время для рассказов о войнах и грабежах, о наемниках и разбойниках, где в красном зареве пожара слышался звон шпаг и женские крики…

— Гийом Лютцен, вы знаете моего сына? Он служит конюхом у нашего хозяина, барона де Сансе де Монтелу.

— Да, знаю, он очень красивый парень.

— Так вот! Все, что я могу вам сказать о его отце, это то, что он служил в армии мессира кардинала Ришельё, которую он отправил в Ла-Рошель на погибель протестантов. Сама я не гугенотка и всегда молила Святую Деву Марию, чтобы она сохранила меня невинной до свадьбы. Но когда войска нашего христианнейшего короля Людовика XIII прошли по стране, самое меньшее, что про меня можно было сказать, что девственницей я быть перестала. И сына своего я назвала Жаном Латником в память обо всех этих чертях, один из которых стал его отцом, чьи кирасы, полные гвоздей, разорвали единственную рубашку, что тогда была на мне.

А если рассказать, что творили со мной на соломе в сарае те разбойники и бандиты, которые не раз выходили на дорогу, подгоняемые голодом, то вам всю ночь не сомкнуть глаз. В это время остальные поджаривали ступни моего благоверного на очаге, чтобы заставить его признаться, где он припрятал деньги. Я чуяла запах, да думала, что они жарят свинью.

И тут толстая Фантина принялась смеяться, а затем налила себе яблочного винца, чтобы промочить горло, пересохшее от разговоров.

Вот так, под знаком Людоеда, среди призраков и разбойников началась жизнь Анжелики де Сансе де Монтелу.

Все называли Фантину успокаивающим именем Кормилица. Где же были дети Фантины Лозье, в то время как она сама сидела с многочисленным выводком де Сансе, когда баронесса, их мать, не могла их кормить? Конечно, они тоже населяли эту большую кухню, полную шумных рассказов и благоухания вкусных супов и рагу в больших котлах.

И где был этот человек, ее «благоверный», ступни которого не раз поджаривали разбойники? Возможно, он тоже был где-то в помещениях замка, где несколько конюхов и немногочисленные слуги заботились о лошадях, носили воду и дрова, работали в коровнике небольшой усадьбы.

В крови кормилицы была примесь мавританской крови, которую арабские завоеватели, сарацины, в VIII веке донесли до самых границ Пуату.

Анжелика с молоком всосала ее страстность и мечтательность, в которых сплелся дух провинции, дух болот и лесов, открытых, словно заливы, теплым океанским ветрам.

Ее пестрая жизнь казалась девочке то ли ярмарочным представлением, то ли волшебной сказкой. Жажда жизни стала для нее лекарством от страха. Она с жалостью смотрела на дрожащую от страха малышку Мадлон и на свою чопорную старшую сестру Ортанс, горящую желанием спросить у кормилицы, что именно разбойники вытворяли с ней в сарае на соломе.

Анжелика в свои семь лет очень хорошо представляла, что произошло в сарае. Сколько раз она водила корову к быку или козу к козлу? И ее друг, пастушок Николя, объяснил ей, что мужчины и женщины делают то же самое, чтобы у них появились дети. Так и у кормилицы появился Жан Латник. Но Анжелику смущало, что, когда кормилица рассказывала об этом, в ее голосе слышались то томность и исступление, то самый что ни на есть искренний ужас. Но не нужно было даже пытаться понять кормилицу, ее молчаливость, вспышки ее гнева. Было достаточно и того, что она просто была, такая широкая, большая и подвижная, с сильными руками, коленями, скрытыми под бумазейным платьем, всегда готовая принять вас, словно птенчиков в свое гнездо, спеть вам колыбельную или рассказать о Жиле де Реце.

Старый Гийом Лютцен, говоривший неторопливо и с тяжелым акцентом, был куда проще. Его называли то швейцарцем, то немцем. Вот уже несколько лет, как его, босого и хромающего, увидели бредущим по римской дороге. Он вошел в замок Монтелу и попросил кружку молока. А потом остался как слуга, привычный к любой работе, готовый смастерить и починить что угодно, и барон Сансе поручил ему носить письма соседям и встречать сборщика податей, когда тот являлся требовать долги. Старый Гийом долго слушал его, а затем отвечал ему на своем диалекте то ли швейцарского горца, то ли гессенского крестьянина, и сборщик уходил, обескураженный.

А еще он знал рассказы, приводившие детей в восторг. Скорее именно возвращение лета пробуждало его пыл, ведь именно с приходом тепла солдаты идут на войну, потому что именно в это время полководцы покидают королевские дворы, танцы и развлечения и присоединяются к своим армиям, снимающимся с зимних квартир, и вновь идут сражаться, даже не спросив куда и против кого.

Лютцен показывал на восток, туда, где вставало солнце, и начинал свой рассказ о неведомых империях, германских солдатах, которыми правил император, как во времена римлян, и еще о турках. В тех далеких странах война не прекращалась ни зимой, ни летом, эта война длилась бесконечно. Земли были так опустошены, что теперь на каждом лье было больше волков, чем людей. И он шел до тех пор, пока не добрался до земли, где не было войны.

С какого поля боя он явился? С севера или с юга? И как случилось, что этот чужеземный наемник пришел по дороге из Бретани? О нем знали только, что при Лютцене он сражался под командованием кондотьера Валленштейна [15] и что ему досталась честь проткнуть брюхо славного толстого шведского короля Густава Адольфа, когда тот, заблудившись в тумане во время битвы, напоролся на австрийских копейщиков.

На чердаке, где жил Гийом, можно было увидеть, как среди сетей паутины блестят на солнце его старые доспехи и каска, из которой он, бывало, пил горячее вино или хлебал суп. Огромная пика, втрое выше его самого, служила для того, чтобы сбивать с деревьев созревшие орехи. Но больше всего Анжелика завидовала маленькой, инкрустированной деревом, черепаховой терке, которую он называл «беспутной», как и самих немецких наемников на французской службе, которых тоже величали «беспутными».

Двери просторной кухни замка весь вечер не знали покоя. Ближе к ночи они открывались, принося с собой сильный запах навоза, слуг, служанок и кучера Жана Латника, столь же неразговорчивого, сколь болтлива была его мать. Вслед за ними пробирались собаки: две длинные борзые Марс и Майоран и таксы, испачканные грязью по самую макушку.

А в самом замке двери распахивались перед ловкой Нанеттой, которая служила горничной, надеясь набраться хороших манер и покинуть своих бедных хозяев, отправившись на службу к маркизу де Плесси-Бельер, чей замок был в нескольких лье от Монтелу. Сновали туда-сюда двое слуг с нечесаными лохмами, спадавшими на глаза. Они носили дрова для большого зала и воду для комнат. Затем появлялась госпожа баронесса. У нее было приятное лицо, однако иссушенное на открытом воздухе и увядшее от многочисленных родов. Она носила серое саржевое платье и черный шерстяной капюшон, потому что в большом зале, где она проводила время с дедушкой и старыми тетушками, было более сыро, чем в кухне.