Анжелика. Маркиза Ангелов
Шрифт:
Однако сегодня Анжелика не стала набивать карманы каштанами.
Она спешила. Здесь она всегда чувствовала себя словно в сказке.
Она увидела, как в конце аллеи показался силуэт замка, выделяющийся ослепительной белизной на голубой эмали неба и отливающий более темной синевой в ближайшем пруду.
Без сомнения, замок Плесси-Бельер был сказочным домом фей, потому что подобного ему не найти во всем Пуату. Все дворянские усадьбы в округе походили на Монтелу — такие же серые, поросшие мхом, с маленькими окошками. Перестроенный в прошлом веке итальянским зодчим, замок Плесси-Бельер красовался множеством высоких окон и балконов, слуховых окошек и крытых галерей. Через ров, заросший кувшинками, был перекинут миниатюрный подвесной мост. Расположенные по углам сторожевые башни служили только украшением. Между тем линии здания были очень просты. В арках, соединяющих покатые своды, не чувствовалось никаких излишеств, только естественное изящество гибких растений или упругость гирлянд. И лишь чеканный герб над главным входом, изображающий химеру с высунутым огненным языком, напоминал о вычурном декоре раннего Ренессанса.
С поразительной ловкостью Анжелика взобралась на террасу, а затем, цепляясь за лепные украшения окон и балконов, добралась до второго этажа, где нашла удобную опору — водосточный желоб — и прислонилась лицом к оконному стеклу.
Она часто приходила сюда, но никогда не уставала разглядывать в полумраке таинственной запертой комнаты изящные безделушки из серебра и слоновой кости, расставленные на инкрустированной мебели; изучать новые гобелены, отливающие яркими рыжими и голубыми красками, и тускло поблескивающие, висевшие вдоль стен картины. В глубине комнаты находился альков, где стояла кровать, покрытая затканным золотым шелком одеялом. Тяжелые занавеси полога, ткань которых была вышита все тем же золотым шелком, как будто светились. Над камином взгляд притягивала большая картина, приводившая Анжелику в восхищение. Другая жизнь, о который она едва ли могла знать и которую едва ли могла предвосхитить, представала перед ней заключенной в рамки этого полотна. Картина изображала легкомысленный мир обитателей Олимпа с их языческой грацией и беспечной вольностью. В вымышленном мире бог и богиня, за которыми наблюдал бородатый фавн, сжимали друг друга в объятиях, и их прекрасные обнаженные тела олицетворяли, как и сам замок, райскую гармонию в глубине дремучего леса.
Но каждый раз на смену восхищению приходило ощущение подавленности.
«Как бы я хотела все это потрогать, погладить, подержать в руках. Как бы я хотела, чтобы все это когда-нибудь стало моим…»
На обратном пути барон был настолько погружен в свои мысли, что позволил лошади идти шагом. Анжелика молчала, и он почти забыл о ее присутствии.
Когда они достигли вершины небольшой возвышенности, лошадь и вовсе остановилась.
Барон поднял глаза и заметил вдалеке, на огромном лугу, несколько своих знаменитых мулов, которые паслись вместе. Рядом с ними на фоне облачного неба вырисовывался силуэт одного из ослов-производителей — прекрасный экземпляр осла пуату, о котором говорил мэтр Молин. Почти такой же большой, как молодая лошадь, с длинной темно-коричневой шерстью, словно обрезанной ударами кривого садового ножа, придающей ему сходство с древними, примитивными породами ушедших эпох.
— Он действительно красив, — сказал барон.
— Он пасется совсем близко к изгороди, — заметила Анжелика, — видимо, ищет там свои любимые колючки черной ежевики.
Лошадь, наконец, сдвинулась с места. Через какое-то время они оказались в тенистой лощине.
— Остановимся здесь.
Они любили вот так останавливаться во время прогулок. Отец садился на поросший мхом камень или на выступ коряги на глинистом склоне. Тем временем лошадь спокойно щипала травку на обочине. Иногда Анжелика тоже усаживалась рядом с отцом. Бывало, она собирала сокровища, которые находила поблизости, — фрукты, цветы, корни…
На этот раз она достала из маленького мешка стебель засахаренного дягиля, который госпожа Молин дала девочке на дорогу. Однако перед тем как начать есть, Анжелика встала перед отцом и многозначительно на него взглянула.
— Отец, вы полагаете не опасно завязывать деловые отношения с протестантом? Кормилица говорила, что они совершают страшные преступления в церквях. Она рассказывала, как ее прабабка или прабабка ее прабабки спасла шкатулку с реликвиями из церкви Святой Урсулы в момент, когда протестанты выдирали их из алтаря и собирались швырнуть свиньям. Она многие годы хранила шкатулку у себя, пока ее не удалось вернуть в одну из уцелевших церквей. За благодеяние ее дом благословили. Она рассказывала про времена, когда гугеноты привязали кюре де Партеней к главному распятию над алтарем, а потом убили его выстрелами из арбалета. Они превратили в груду осколков голову младенца Иисуса в соборе Нотр Дам дю Бон Секур и повернули лицом к стене изображение Святой Девы, к которому веками приходили паломники. Они говорили, что это все идолопоклонство, и что мы, католики, — язычники, так как падаем ниц перед изображениями наших святых…
И почему нам нельзя играть с нашими соседями из замка Рамбур, если они протестанты?.. Не похоже, чтобы они были опасными… Тот из них, что постарше Жослена, все время трубит в рог… Это просто выводит дедушку из себя… Он говорит, что они нас подстрекают… А что думаете об этом вы, отец? Правда ли, что мы язычники, если молимся перед статуями в церквях? И правда ли, что статуи — идолы?..
Отец слушал дочь с удивлением. Отвлекшись от прежних мыслей, он задумался над ответом.
— Идолы?!. Я не знаю. Для них, да, возможно… Ничего не поделаешь. У каждого свое мнение, — добавил он растерянно, ошеломленный ее горячностью.
Барон тщетно пытался подобрать возражения.
— Эти… иконоборцы — старая история. Все в прошлом. Мы не можем постоянно ворошить былое. Лучший способ не беспокоиться из-за подобных воспоминаний — не говорить о них. Забыть их.
На моих землях есть несколько крестьян-гугенотов… Они единственные сполна и регулярно вносят арендную плату… Что касается Рамбуров, наших соседей-дворян, то они часто приносят дичь к моему столу, потому что я позволяю им охотиться в своих лесах… У меня самого никогда не было ни времени, ни денег, чтобы тренировать соколов и собак… Необходимо забыть. Иначе распри никогда не кончатся.
Кормилица Фантина рассказывает вам слишком много глупых историй. Должно быть, она отыскивает их в синей библиотеке, составленной стараниями бродячих торговцев… Это не вполне подходящая литература… Я имею в виду… она не совсем соответствует исторической действительности… Ты понимаешь?.. Старые сказки лишь призваны вдохновлять на военные подвиги. Хотя, сам я в этом мало что смыслю… но так говорят твоя мать и Пюльшери… Конечно, Молин — гугенот, но он человек нашего времени… и к тому же разбирается в мулах…
Тут доводы иссякли, и отец умолк. Анжелика выслушала его очень внимательно. Она несколько раз кивнула головой с одобрительной улыбкой, а потом принялась за сладости. Девочка сдержалась и не стала настаивать на разъяснениях по двум причинам: она побоялась, что отец запретит ей читать дома маленькие синие книжки и альманахи — такие красивые, с нарисованными Луной, звездами и Солнцем, с разными поговорками, изречениями, легендами и чудесами, где все месяцы года представлялись как вереница повозок, украшенных цветами и привозящими «ворохи чудес».
Кроме того, именно такой несколько наивный ответ барона по поводу протестантов Анжелика и хотела от него услышать. Она была с ним согласна. Все эти причитания и упреки насчет разбитых статуй и оскверненных реликвий их не касались. Существовало много других более важных вещей в жизни, которыми они могли бы заняться — разводить мулов, например…
Барон сам удивился, как быстро он занял столь четкую позицию, стоило Анжелике подтолкнуть его неожиданными вопросами. В сущности, разговаривая с ней, он внезапно осознал, что вся его настороженность и колебания из-за того, что он заключает соглашение с приверженцем протестантской религии, не имеют под собой никаких других серьезных оснований, кроме старых воспоминаний о прошлых жестокостях, совершенных во время ужасных религиозных войн последнего столетия. Однако, если присмотреться, братоубийственные войны были богаты на преступления и ужасы как со стороны протестантов, так и католиков.
Анжелика продолжала лакомиться зелеными липкими стебельками. Она вся перепачкалась, но ела с таким довольным и счастливым видом, что барон не мог сдержать улыбки, глядя на дочь. «Она еще совсем ребенок, — подумал он. — К счастью!». Анжелика что-то напевала, рассматривая вершины деревьев, а барон любовался цветом и исключительной прозрачностью ее глаз.
«Они по-настоящему зеленые», — думал он.
Барона упрекали, что он избрал Анжелику в любимицы и часто берет с собой на прогулки только потому, что она хорошенькая.