Арагонские хроники. Дневник барона Сореала де Монте
Шрифт:
На матово поблескивающем корпусе, вобравшем в себя хмурые оттенки неба, стояла Царица Бурь. Ее высокомерный взор обжигал холодом, но в нем читалась и вполне человеческая грусть. Рядом с «колесницей» Марджолины двигалось еще десятка два фигур. Старейшины эйрайских и эйлерийских кланов вместе со своими элион-эйя, сухонький древний гоблин-шаман, старик-огр, увешанный амулетами, тяжело опирающийся на посох толщиной с фонарный столб, и… Клодия затруднялась сказать, что это такое. Существо — наверное, все же существо — походило на громадный каменистый холм. Кое-где на нем курчавился мох, в шкуру вросли острые камни, или, наоборот, именно они и были шкурой. На уровне шести-семи метров над землей в холме пульсировали красным две искры — очевидно, глаза твари. Впрочем, Джек, задиристо помахав своему незадачливому тюремщику рукой, прояснил ситуацию: то был легендарный Крогг, царь троллей.
Клодия приветствовала Марджолину, выступив вперед. Та ответила. Ее слова тяжелыми мертвенно-холодными льдинками упали в тишину. Повисло тягостное молчание. Взгляды стоящих друг напротив друга существ скрестились, точно клинки. Медлить было нельзя.
— Мы не враги друг другу! — страх и неуверенность как рукой сняло, едва Клодия произнесла первое слово. — Наши боги, наши предки принесли себя в жертву не для того, чтобы их потомки убивали друг друга. Вспомните все, сделанное ими для нас!
И Эвистрайя начала играть, наполняя сознание слушателей видениями удивительного прошлого. Золотой Век разворачивался перед мысленными взорами в своем легендарном великолепии. Внезапно один из эйрайских элион-эйя из свиты Царицы Бурь вплел в мелодию Эвистрайи собственный мотив, спустя мгновение уже не осталось других звуков, кроме музыки десятков элионов и голоса Клодии.
Угрюмое небо над горным плато исчезло, наполнившись сиянием прекрасных городов, в которых жили древние боги. Сверкающие ладьи бесшумно проносились в звездном океане. Мир был безграничен и молод.
Но вот окуталась кровавым пламенем одна твердыня, другая, третья… Из тьмы за гранью покрытой звездами сферы показались чудовища. Огромные, могучие, лишенные всякого сходства с любым известным существом, Фин-Да-Йа бросали в свои раззявленные ненасытные пасти тела богов, их ажурные башни и лодки, пожирая целые созвездия. Вышедшие с другого края неба гиганты Дра-Уг-Ла напоминали людей. Их удлиненные, неправдоподобно тонкие конечности были заключены в могучие доспехи. И если с одной стороны приходилось противостоять дикой, неукротимой, пылающей ярости черных демонов, то с другой богов разил холодный расчетливый ум звездных великанов.
Небосклон полыхал, города рушились, в огне метались вопящие от ужаса тени, светила гасли одно за другим. Казалось, мироздание обречено.
Вдруг небесная сфера очистилась. Аспидная пустота заполнилась яркими разгорающимися точками. Боги собрали целый флот, чтобы раз и навсегда одолеть зло. Расшитые гербами паруса величественно раздувались под напором звездного ветра, льдистый свет мерцал на остриях копий ратников. Демоны и великаны спешно строились в боевые порядки. Внизу, в еще не тронутом тогда цепкой дланью войны мире, миллионы людей и нелюдей с надеждой подняли взоры.
И грянула великая битва. С отчаянием обреченных демиурги громили врагов, присоединившиеся к сражению смертные бились наравне с ними. Дрогнув, обратились в бегство драугларские исполины, а визжащие полчища финдианцев были истреблены.
Из пламени, дыма, обломков кораблей восставали лики божеств, знакомые всякому, кем бы он ни был. В печальных взорах теплилась вера в то, что их жертвы оказались не напрасны.
— Они отдали все ради нас! — взывала Клодия. — А мы разрушаем Леодар, ослепленные ненавистью! Хотим втоптать своих детей в пыль, не дав им даже родиться!
Девушка закрыла глаза, позволив себе сделать крохотную паузу, и грустно договорила:
— Неужели мы вновь поднимем друг на друга клинки?!
Ее вдохновенная речь, сопровождаемая игрой элион-эйя, завершилась этим вопросом, который впился в сердца, сбил со слушателей наваждение музыки.
По щеке Марджолины скатилась слеза. Старейшины застыли в раздумьях, поникнув головами. Только алеющие глаза царя троллей все также злобно сверкали во мраке каменных глазниц.
— Я верю тебе, дитя, — мягко проронила Марджоли. — Теперь докажи, что ты веришь мне.
Взор Царицы Бурь остановился на артинском свистке, висящем на шее Клодии. Та, поколебавшись несколько минут, сняла цепочку и протянула артефакт эстарийке.
Сиилин напряженно вытянулась в струнку, ее крылышки чуть дрожали, готовясь потягаться в резвости с солнечным лучом, мыслью или падающей звездой.
**
Гилберт закрыл за Клодией дверь каюты и вновь опустился на колени перед алтарем. Маленький лучемет, напоминающий формой кастет, достался Гилберту в качестве трофея после победы над магистром Гленном. Вещица совсем не выглядела опасной. Но юноша доподлинно знал: эта блестящая игрушка таит в себе разрушительную мощь, способную сокрушить гору. Значит, Царице Бурь тоже должно хватить… если удастся заполучить огненный камень.
Устройство механизма поражало простотой — даже ребенок разобрался бы в нем. А Гилберт и без того хорошо представлял, как пользоваться лучеметом: в родовом замке Эйнхандеров хранился точно такой же. Тот, конечно, не работал, будучи в гораздо худшем состоянии, но отец не раз объяснял любопытному мальчугану принцип действия реликвии, согласно семейной легенде, принесенной первым из Эйнхандеров с небес.
— Александр, направь мою руку, — бормотал Гилберт, склонившись у алтаря, — помоги мне сразить чудовище, защити меня от недругов…
Никто, кроме безвестного оруженосца, не мог теперь спасти Леодар. Король с бароном боялись Царицы Бурь. Гилберт явственно чувствовал их страх, который один прятал за напускной бравадой, а другой — за постыдными речами о союзе с нелюдями. На Сореала юноша еще пару месяцев назад смотрел как на полубога, однако тот до сих пор ни разу не сразился с достойным противником, испытывая позорное наслаждение от легких побед. При этом барон, несомненно, считал себя великим воином. Арагон же оказался избалованным напыщенным юнцом, лишенным понятий чести и долга, допускающим такое унижение, как переговоры с нелюдями. Мужчины должны сражаться и побеждать, о мире пусть помышляют женщины. Впрочем, ни одна женщина, будь она в своем уме, не пожелала бы мира с тварями, поедающими человечью плоть и растягивающими людскую кожу на кольях.
Гилберт исчерпал разумные доводы в спорах со своими бывшими друзьями; все, что у него теперь оставалось, — надежда на твердость руки и остроту глаза.
**
— Он работает подмастерьем у Гортона Донгвера, знаменитого на весь Эрбек ювелира, — Гвинет робко обратилась к молодому человеку. — Если бы вы передали Дольфу весточку от меня… Мне кажется, вам известно, что такое настоящая любовь, поэтому я и прошу вас об одолжении… — дварфийка умильно мигнула большими фиалковыми глазами.