Арарат
Шрифт:
Не скоро вспомнила она, что рядом стоит, вся в слезах, ожидая возможности обнять Асканаза, бабушка ее, стоят отец и мать и еще много людей, желающих пожать руку Асканазу…
А чуть поодаль, в большой группе людей, слышалось произносимое на разные голоса одно и то же имя: «Ашхен… Ашхен!…»
В эту минуту даже совершенно незнакомые люди казались Ашхен родными и близкими — ведь теперь она могла смело смотреть всем в глаза!
— Дорогу… дорогу! — выкрикивал какой-то высокий человек, подхвативший под руку Парандзем и поднявший на плечо себе Тиграника. — Дайте дорогу! Иди к своей маме, мой маленький!
Точно проплыв по воздуху, Тиграник упал в объятия матери. Стоявшие кругом на минуту замерли, молча глядя на прижавшихся друг к другу мать и ребенка.
Со следующего дня дивизия приступила к занятиям мирного времени.
Вечером, после ужина, бойцы смотрели новую кинокартину в зале казармы.
Первая рота батальона Гарсевана Даниэляна была в каком-то приподнятом настроении. Часть бойцов под руководством Ваагна приводила в порядок просторную, длинную комнату с расставленными в ряд койками. В центре ее было оставлено свободное пространство. Здесь стояла отдельная койка. Ваагн сам внимательно осмотрел ее, оправил на ней покрывало, стер пыль с карточки, вставленной в рамку и прикрепленной к изголовью.
По шоссе, ведущему к казарме, катила в это время автомашина. Рядом с Ханум Аветисян сидел Гарсеван.
За последний месяц демобилизовано было много бойцов. Ханум встречала их или в колхозе имени Микояна, или в ближайших селах, а иногда выезжала для встречи и на станцию Октемберян. Обнимая и целуя бойцов, она с волнением шептала:
— Словно Унана моего встречаю, Унана моего обнимаю!.. Здоровья и удачи вам желаю, желаю, чтобы добрыми сыновьями вы были, чтобы с любовью относились к вашим женам и детям!..
Ханум часто слышала, как вокруг нее называли заветное имя сына — У н а н А в е т и с я н… Слышала — и болело у нее сердце так, как способно болеть лишь скорбящее сердце матери. Но Ханум старалась не показывать людям своего горя. На станции, куда она ездила встречать бойцов, к радостному смеху часто примешивались горькие слезы, многие матери, жены и дети узнавали о гибели близких… Но Ханум не плакала и других уговаривала не плакать, чтобы слезы скорби не омрачали радости вернувшихся.
В этот вечер Ханум с волнением принимала Гарсевана под тем раскидистым ореховым деревом, под которым когда-то принимала его, когда он привез ей привет от Унана. Бравый, подтянутый Гарсеван откозырял Ханум и торжественно произнес:
— Дорогая майрик, я приехал за вами, чтобы отвезти вас в часть. Генерал Араратян лично просит вас приехать, просят и товарищи Унана Аветисяна. Все бойцы роты ждут вас, не отказывайте им…
Отказывать? О, нет! Это сердечное внимание словно смягчило рану в душе Ханум.
Автомашина домчалась до Эчмиадзина, проехала Паракар, пролетела по улицам Еревана и поднялась по Канакирскому шоссе. Но Ханум ничего не замечала: перед ее мысленным взором вставал оживший Унан в кругу товарищей. Машина остановилась перед казармой. Гарсеван быстро вышел и, почтительно поддерживая под руку Ханум, помог ей выйти из машины.
— Мать Унана, мать… — доносился до слуха Ханум шепот, и это увеличивало ее волнение.
Бойцы с уважением разглядывали худощавую женщину в простом сером платье, повязанную черным головным платком, из-под которого выбивались на лоб седые пряди волос.
Ханум пока еще не понимала, для чего ее привели в казарму. Вот к ней подходят бойцы, почтительно здороваются, называя «майрик-джан», не ожидая расспросов, рассказывают, где и когда довелось им встретиться с Унаном. И в каждом из этих бойцов Ханум видится ее собственный сын, ее Унан. А какая была бы радость, если б и Унан был сейчас среди них!.. Но что же делать, надо примириться. Ее должно утешать то, что столько сердец бьется любовью к Унану, сочувствием к его матери…
Слышится сигнал горниста. Рота Ваагна готовится к вечерней поверке.
Двойной шеренгой, точно несокрушимой стеной, выстроились бойцы, залитые ярким светом. Наступает молчание, и Гарсеван подходит к Ханум.
— Пойдем, майрик-джан…
Впереди стоит Асканаз Араратян в парадном генеральском мундире. Он подходит к выстроившейся роте. За ним идут Гарсеван, Ханум и командир роты.
— Смирно! — командует Ваагн и, чеканя шаг, выходит навстречу командиру дивизии.
— Товарищ генерал-майор, первая рота выстроена для вечерней поверки.
— Здравствуйте, товарищи! — приветствует бойцов Асканаз.
— Здравия желаем, товарищ генерал!
Снова молчание и на этот раз еще более торжественное. Асканаз шагнул в сторону, и Ханум смогла окинуть взглядом всю роту. У Ваагна в руках листок бумаги, он выглядит смущенным, как будто для него внове то, что должно произойти. Но вот он откашлялся и, глядя в список, отчетливо произносит первое из имен бойцов роты:
— Унан Аветисян!
— Герой Советского Союза старший сержант Унан Аветисян пал смертью храбрых в борьбе за свободу и независимость нашей родины! — слышится в ответ.
Ханум кажется, что все это происходит во сне. Она закрывает глаза и вновь открывает их. Но нет, все это происходит наяву. Вот стоят в два ряда бойцы. Ваагну ответил крайний в первом ряду… Ханум показалось, что перед нею стоит Унан и, так же как при жизни, с ясной улыбкой смотрит на мать.
А Ваагн продолжает поверку: Алексан Мурадян, Вахрам Сисакян, Михран Обанян… И после каждого имени звучит в ответ произнесенное разными голосами одно и то же слово:
— Я!
Поверка кончилась, и снова настала торжественная тишина.
Асканаз Араратян подходит к Ханум, берет ее морщинистую руку и, низко склонив голову, целует ее.
— Дорогая, бесценная наша майрик! Вот, — он протянул руку и взял у стоявшего рядом Вахрама небольшую коробочку, — Золотая Звезда и орден Ленина. От имени Союзного правительства вручаю эту драгоценную награду вам, как вечную память о подвиге вашего бесстрашного сына. Пусть переходит из поколения в поколение эта драгоценная награда, пусть перейдет в века вместе со светлым именем любимого всеми нами Унана Аветисяна! На той горе, где пал Унан, и в ближайшей станице Гайдуке благодарные советские люди также воздвигли ему памятник, назвали его именем улицу… Но Унан живет в душе и в сердце каждого патриота, в душе и в сердце армянского народа, честь которого он поднял так высоко. Вечная слава памяти нашего боевого соратника Унана Аветисяна!
И, вновь поцеловав руку Ханум, он передал ей коробочку с орденом.
На этот раз глаза матери наполняются слезами. Теперь она может плакать, теперь все поймут, чем вызваны ее слезы, С чувством глубокой материнской гордости она прижимает к груди священную награду и шепчет:
— Живи, родина!
Гарсеван ведет Ханум в большую комнату. Тянутся ряды аккуратно заправленных коек. Вот и уголок Унана…
— Вот это кровать Унана, его постель, подушка, полотенце…
Ханум смотрит на спинку койки, к которой прикреплена фотография Унана в рамке. И не выдержало сердце матери, упала Ханум на койку, обняла подушку, приговаривая с плачем: