Чтение онлайн

— Угу. С им самым, млять…

— В Германии при вспышках численности походного шелкопряда даже запрещают посещение лесов, — просветила нас Наташка, — Как раз во избежание массовых ожогов ихней волоснёй.

— Так что, надо с Коса тамошнего шелкопряда вывозить? — поняв, что халява отменяется, я решил выяснить все предстоящие трудности.

— Нет, обычный дубовый шелкопряд, не такой волосатый, наверняка есть и здесь. Просто он мне пока не попался. Попадётся — покажу. А с Коса нужны только люди, которые умеют делать из его коконов пряжу.

Всё это мы, естественно, обсуждали по-русски. Незачем посторонним знать подробности намечающегося у нас бизнес-плана. Впрочем, когда я спохватился, что прогулка-то заканчивается, и пристроился бок о бок к Велии, та в очередной раз продемонстрировала недюжинную сообразительность:

— Ты задумал делать косскую ткань здесь?

— Почему ты так решила?

— Ты заинтересовался, где находится Кос, а потом этими мохнатыми червяками. Это они нужны для косской ткани?

— Нет, эти не подходят. Но должны быть другие, и их надо будет найти. Ткань, которая стоит своего веса золотом, заслуживает того, чтобы поразмышлять о ней…

Потом мы, само собой, плюнули на всех червей — как шелковичных, так и обычных — и занялись друг другом. Увы, недолго — надо было возвращаться к биваку. Там уже горели костры, от которых доносился дразнящий запах. Шашлык, не шашлык, но что-то вроде того. Отличный пикничок организовал наш наниматель! А для нас — так ещё и полезный, и весьма познавательный…

— Мы выяснили, досточтимый, что корабль с твоими травами из Гадеса Ферониды отправляют на Кипр, где и продают груз оптом нескольким покупателям, — докладывает Васькин, — Там след груза теряется, и его дальнейший путь узнать не удалось. Ясно только, что на самом Кипре признаков его использования не обнаруживается.

— Это мне уже известно из моих прежних источников, — заметил Арунтий, — Но раз вы узнали это сами — это хорошо. Значит, мои источники не ошиблись, и я по-прежнему могу доверять им. Продолжай выяснение подробностей, Хул — возможно, это даст нам какой-нибудь след.

Говорит он это на финикийском языке, на котором заслушивал и доклад Хренио. А вот меня сейчас наверняка заставит отдуваться на долбаном греческом…

— А что скажешь ты, Максим? — так и есть, млять, по-гречески, — Ты всё ещё считаешь, что перепродажа на Кипре ложная?

— Ты сам, досточтимый, делаешь так же. В Гадесе это твой груз — ну, твоего отца, это то же самое. От Гадеса до Карфагена он уже не твой. А в Карфагене — опять твой. Ты продаёшь его в Гадесе самому себе. А в Карфагене опять покупаешь его у самого себя. Этим ты запутываешь след, — я, естественно, имею в виду не совсем это, а то, что липовый посредник, формально самостоятельный купец — на самом деле человек Тарквиниев, но сформулировать это по-гречески пока-что свыше моих сил. Я стараюсь говорить короткими рублеными фразами, для которых мне легче припомнить греческие слова. От этого немного страдает передаваемый смысл, но здесь все свои, которые в курсе, и всё понимается правильно. Пару раз, впрочем, и при таком упрощённом изложении я затрудняюсь с подбором нужного греческого слова, и на помощь приходит Фабриций — хвала богам, владеющий иберийским. Отец хмурится на сына, но не препятствует. А я, отрабатывая устроенный мне заодно с докладом экзамен по греческому, продолжаю разжёвывать то, что и так уже все поняли:

— Ферониды тоже не глупы. Зачем им давать тебе след? На Кипре они продают твой товар самим себе. А где-то в другом месте опять покупают у самих себя. Как ты, так и они. Надо знать всю их торговлю на Востоке. Тогда разгадаем их тайну, — то, что её суть я давно разгадал, мы с испанцем пока держим при себе.

— Хорошо, поговорим о торговле Феронидов, — соглашается наш наниматель. По-финикийски, что не очень радует, но Фабрицию дозволено переводить нам на иберийский там, где мы начинаем морщить лбы и хлопать глазами.

Но начал "досточтимый" не с бизнеса клана Феронидов и даже не с торговли с богатым Востоком, а с торговли вообще. Для нашего "общего развития", как мы поняли. Кое-что из этого мы, конечно, уже знали, кое о чём догадывались, но отрывочно, фрагментарно. Сейчас же, хоть и не вдаваясь в совсем уж мелкие подробности, наверняка засекреченные, а обходясь общим обзором, Арунтий раскрыл перед нами картину средиземноморской "глобализации". Для наглядности по его знаку раб расстелил карту мира, при виде которой мы с Васькиным едва не выпали в осадок. Если район Средиземноморья был показан на ней более-менее приемлемо, то остальное — ну, приступ истерического хохота мы всё-же сумели подавить в зародыше. Нет, в принципе-то я знал о весьма незавидных географических познаниях классических греков, но ведь те времена давно прошли! Спустя столетие после обследования берегов Западной Индии, Персидского залива и Красного моря флотилиями диадохов покойного Александра Филиппыча греческие карты могли бы стать и поточнее. Впрочем, для Средиземноморья хватало и этого убожества.

В основном наш наниматель говорил нам о морской торговле, но коснулся в общих чертах и сухопутной, главным образом африканской. Несмотря на существование вот уже в течение трёх столетий открытого Ганноном Мореплавателем западного побережья Африки, немалую роль играли и караванные пути через Сахару, самый западный из которых практически повторял путь Ганнона, только по суше. От него ответвлялись и пути понезначительнее, пересекающиеся местами с другим важным путём — от Малого Лептиса, и вместе они охватывали практически всю Западную Африку. По этим путям в Карфаген поступали золото, слоновая кость, хорошая соль, шкуры диковинных зверей и сами звери, говорящие птицы и чёрные рабы, целые вереницы которых пригоняли в Малый Лептис обитающие южнее ливийцев гараманты. Они же доставляли и дорогие красные самоцветы.

Ещё один путь от Малого Лептиса шёл на восток — к Египту, через который можно было добраться до Нубии или к портам узкого Эритрейского моря. Но эти пути находились уже под контролем богатевшего на посредничестве птолемеевского Египта, и карфагенских купцов по ним не пропускали. Сам Египет получал по ним золото, слоновую кость и чёрное дерево из Нубии, а по Эритрейскому морю — аравийские благовония, живых слонов из Эфиопии и драгоценные тонкие ткани, самоцветы с жемчугом и пряности из Индии.

Но сухопутная торговля — вспомогательная, основной же грузооборот идёт по морю. Чёрное дерево, например, возят на кораблях. Чтобы не переплачивать за египетское, его приходится везти с запада, морским путём Ганнона.

Заодно перевозятся и целебные орехи из южных африканских лесов, и некоторые другие африканские товары, торговлю которыми ведут купцы из Тингиса. Из Гадеса везут железо и изделия из него, медь, готовую бронзу и олово для её выплавки. А кое-кто — тут Арунтий хитро улыбнулся — возит оттуда и драгоценную чёрную бронзу. Из Испании же поступают и самоцветы — аквамарины и изумруды, которые качеством уступают индийским, зато обходятся значительно дешёвле — тут от такой же хитрой улыбочки едва удержался я. Из Галлии через греков-массалиотов тоже доставляют олово с далёких Касситерид и солнечный камень с ещё более далёких северных морей. Из Греции — дорогая керамика и произведения искусства, наксосский наждак, инструменты из твёрдой лаконской стали и дорогая косская ткань. Из Александрии и подвластного Египту Тира идут льняное полотно, писчий папирус и драгоценные товары Востока — пряности, благовония и индийские ткани, стоящие ещё дороже косских. Тирийские финикийцы, пользуясь покровительством египетских Птолемеев, даже сами плавают в Индию, откуда в числе прочих индийских диковинок привозят даже живых павлинов. Карфагенским же модникам приходится покупать всё это уже у египтян, переплачивая втридорога.

Особое место в торговле занимает пурпур. Это эксклюзивный финикийский товар, который поначалу вообще был исключительной монополией Тира. Но с тирийскими эмигрантами секрет красителя попал в Карфаген, а упадок метрополии после её погрома Александром выдвинул Карфаген на первое место по его производству. И хотя при египетских Птолемеях Тир оправился от былого разорения, восстановить своё преобладание в торговле пурпуром уже не мог. Да и истощились в восточной части моря местообитания дающего драгоценную краску моллюска, а на западе они все принадлежат карфагенским добытчикам. Сам краситель иноземцу никто не продаст — продаётся только готовая окрашенная ткань или пряжа. И хотя секрет пуппура давно уже не тайна за семью печатями — и технология известна, и сам моллюск, и места, где его можно найти — с финикийцами в финикийском городе не очень-то поконкурируешь. Три финикийских клана в Карфагене сосредоточили в своих руках и поделили между собой все дела, связанные с пурпуром, и никого постороннего к этим делам не допускают. Хоть и не закреплена их монополия в законах, нарушать её — весьма чревато. Были нарушители, и немало их было, но все они кончили плохо. Нашёл "бесхозных" моллюсков, произвёл краситель — изволь продавать его только этим кланам-монополистам. Ну и какой смысл?