Арбатская повесть
Шрифт:
Я уже рассказывал о полученном мною письме В. В. Афанасьевой, вдовы Леонида Митрофановича Афанасьева, принимавшего непосредственное участие в постройке «Императрицы Марии», — письме, посвященном повести Сергеева-Ценского «Утренний взрыв». Это письмо послужило началом моей переписки с Верой Владимировной.
«Моего мужа Леонида Митрофановича Афанасьева, — писала она мне, — уже нет в живых. Остались его записи. Осталась память о нем. Вы просите рассказать о Леониде Митрофановиче. Попытаюсь сделать это. Он — внук корабельного мастера Григория Афанасьева, жившего в 30—40-е годы 19-го века в Николаеве и принимавшего участие в строительстве корабля «Императрица Мария» (предыдущего парусного. — А. Е.), на котором знаменитый адмирал П. С. Нахимов держал свой флаг во время Синопского боя.
Когда началась первая мировая война, Л. М. Афанасьев был в Севастополе, куда он ежегодно приезжал на каникулы к своей матери… Он обратился в Главное управление кораблестроения морского министерства и получил направление в Военно-морской отдел Русского общества «Всеобщая компания электричества» (ВКЭ), где его зачислили на должность монтажного инженера…»
К письму Веры Владимировны был приложен объемистый пакет. Разворачиваю. Нет, такой удачи действительно трудно было ожидать! Передо мной — воспоминания Леонида Митрофановича:
«…Мне предложили сейчас же ехать в Ригу, где быть наблюдающим за изготовлением электрооборудования для кораблей Черноморского флота на крупнейшем заводе Общества. И уже 5 октября я выехал в этот интересный и красивый город…
На работе — и в конторе и по цехам — немецкая речь. С директором, типичным немцем по фамилии Мацке, говорить надо через переводчика. В цехах все же было лучше — среди матросов и рабочих были больше латыши, хорошо понимавшие и говорившие по-русски.
Я получил большие полномочия правдиво доносить о состоянии работ по изготовлению многочисленных агрегатов, моторов и другого оборудования. С каким-то особым рвением ходил я по мастерским, узнавал, где находится каждая часть, предназначенная для кораблей, и стал писать в Петроград подробные донесения, часто довольно неутешительного свойства о творимых на заводе задержках и неверных сведениях, сообщаемых в отдел (ВКЭ) заводоуправлением. И вскоре, когда, видимо, стали приходить на завод требования ускорить работы, выдерживать договоренные сроки, меня позвали к директору, где я получил строгое предписание сидеть в конторе на отведенном мне месте, не ходить по цехам, а если мне нужно знать что-либо о выполняющихся работах, то черпать эти сведения только в самой конторе… Правда, вскоре изменилось на заводе отношение ко мне, но я почувствовал еще больше, насколько я нежелателен заводу, поскольку я мешаю их стремлениям затягивать все, срывать все сроки. Конечно, это все делалось преднамеренно, чтобы помешать строительству первого линейного корабля Черноморского флота «Императрица Мария».
С каждым днем я все больше начинал чувствовать, будто я нахожусь не у себя на родине, а в тылу врага… На заводе слышишь немецкую речь и видишь далеко не дружелюбное отношение в конторе и среди технического персонала — или немцев, или почти немцев. И на каждом шагу сталкиваешься с препятствиями. В конце концов я стал настаивать перед отделом на моем отозвании. Наконец после полуторамесячного пребывания в Риге меня отозвали…
По возвращении оттуда я узнал, что меня собираются послать на монтажные работы в Николаев, на линейный корабль «Императрица Мария»… И тем самым стала осуществляться моя мечта быть непосредственно на работе, нужной для обороны…
В апреле месяце (1915 г.), снабженный разными секретными чертежами и документами по оборудованию корабля, я выехал к месту назначения… В Николаеве меня ждала большая, я даже сказал бы, жаркая работа с первых же дней…
Работы были в полном разгаре: наверху на палубе, снизу во всех преисподних шум, лязг пневматических сверл, фонтаны искр электросварки, копоть, дым, жара, местами почти тропическая… Нужно было быть там, среди этой громады линейного корабля, чтобы представить себе те условия, в которых протекала эта работа. Смешались там все специальности, и в то же время, несмотря на далеко еще не продвинувшиеся к окончанию работы, на палубе уже велись артиллерийские учения, вращались башни, подымались орудия.
Только в конце июня как будто все было готово, корабль уже приобретал вид настоящего грозного судна. Но день отплытия держался еще в секрете. Меня назначили гарантийным инженером на время плавания. В моем распоряжении находились инженер по турбогенераторам нашей установки и 8 человек рабочих, подобранных мною для сопровождения. Мое хозяйство было обширным: турбогенераторы, две станции с большими преобразователями, две сложные крановые установки, осветительные преобразователи, рулевые устройства и многое, многое другое…
Наконец наступил день, когда было дано распоряжение уже к вечеру собраться всему персоналу, предназначенному плыть на корабле, взяв с собой и личный багаж, и все то, что необходимо для сопровождения порученного каждому механизма. Прибыли представители разных фирм и организаций, принимавших участие в вооружении корабля…
Уже с вечера начали прогревать главные турбины, время от времени проворачивая каждую из них специальными двигателями; самостоятельно начали действовать свои электрические станции, гудели новые генераторы, рассылая свой ток всюду по просторам и теснинам огромного корабля…
Утренняя заря на востоке говорила о приближении долгожданного часа, когда можно будет начать сложное движение по извилистому фарватеру реки, потом лимана, чтобы наконец новый морской гигант добрался до морской стихии. Началось движение корабля по реке. То и дело приходилось оттаскивать его сильными буксирами, сопровождавшими и с носа и с кормы громаду корабля. И только когда прошли главные извилины, вышли к широкой части реки, оставив влево город и крупный завод «Наваль» со строящимися следующими двумя линкорами, фарватер стал глубже и движение стало более быстрым. Многочисленными были мои обязанности… К Очакову прибыли к вечеру. Но ни днем, ни вечером я, конечно, не знал покоя, а ночью, едва прикорнув где-нибудь в кресле, снова отправился к механизмам. На другой день с утра начали артиллерийские учения, а потом и сдача всей артиллерии…
А дальше был путь на Одессу, куда мы прибыли среди дня, сравнительно медленно двигаясь целым караваном: впереди шли два больших транспорта — если на пути встретятся вражеские мины, они первые взорвутся; справа и слева шли по 4 эсминца, 2 крейсера — «Кагул» и «Память Меркурия», а сзади снова несколько транспортов. В Одессе зашли за мол, вход был закрыт сетями на больших понтонах, чтобы не забрались туда недруги. Дня два стояли в Одессе…
Когда трюмы корабля наполнились нужными запасами, а угольные ямы тремя или четырьмя тысячами тонн угля, к вечеру корабль вышел в море, сопровождаемый теми же судами; эсминцы и корабли сопровождения к ночи удалились, и только один крейсер шел где-то впереди без огней. У нас также все огни были погашены. Шли в неизвестном направлении — только командир знал, в котором часу и где на просторах Черного моря должна находиться точка, в какой нас должна встретить эскадра Черноморского флота…
Только что начинало светать, когда по носу можно было различить какое-то темное облако прямо у поверхности моря — это был дым от приближающейся эскадры. Зрелище было исключительное, когда «Мария», большая, грузная, проходила перед строем старых кораблей. Затем — приветственный сигнал от флагманского корабля. Им командовал адмирал Эбергард. По сигналу мы теперь стали во главе эскадры, остальные, повернув за нами, стали увеличивать ход, чтобы не отстать…
Днем, часов после 4-х, мы уже входили на севастопольский рейд. Все берега и на Северной стороне, и со стороны Приморского бульвара были заполнены народом. Всюду оркестры играли торжественные марши, всюду чувствовалось приподнятое, праздничное настроение.
Потекли дни работы в новых условиях. Корабль через 2—3 дня ввели во вновь построенный огромный аварийный (сухой) док, куда еще не вводили ни одно судно. Осматривали и окрашивали подводную часть, проверяли гребные винты и т. д. для предстоящей сдачи главных механизмов. Я решил со своим персоналом выяснить причины неисправности одного из малых турбогенераторов, от которого не могли получить ток ни в Николаеве, ни при попытках дать на него нагрузку во время перехода. Тщательно исследовав его, я пришел к выводу, что в роторе имеется еще заводской дефект, и решил вскрыть обмотку (все турбогенераторы были берлинской постройки, и их устанавливал приехавший из Германии инженер — «шведский подданный»). И действительно, в одном месте был найден обрыв в толстой обмотке ротора на изгибе. Я сейчас же дал телеграмму в свое правление о высылке другого ротора с другого корабля, подготавливаемого тоже к выпуску с завода, сообщил о найденном дефекте и о причинах, затормозивших сдачу этого механизма. Прошло дня два.
Из управления ВКЭ пришла телеграмма об отправке ротора и выезде инженера Гробба, руководившего в Николаеве установкой турбогенераторов. Пришлось хлопотать о пропуске для него…
Новый ротор быстро был поставлен на место, и можно было наконец сдать судовой комиссии этот механизм, оказавшийся с дефектом. Вскоре все работы в доке были закончены, и в конце июля должна была быть назначена официальная сдача корабля с трехдневным испытанием на ходу.
С вечера пришлось прибыть со своим персоналом на корабль. Выход был назначен на раннее утро. Перед отплытием, пожалуй, последним прибыл на корабль адмирал Эбергард. Начали делать последние приготовления, убирать разные части. И вот во время уборки одной из шлюпбалок одна как-то вывернулась и с силой ударила стоявшего рядом молодого офицера. Он потерял сознание, его сейчас же взяли на носилки и отвезли в госпиталь. Не знаю, суеверие ли адмирала, или что другое повлияло, но Эбергард тотчас же отменил поход; вызвали его катер, и он отплыл со своим штабом и поваром на берег. Это произвело очень странное и неприятное впечатление на всех. Ведь это было в дни войны, когда, казалось, каждый военачальник должен проявлять и геройство и решительность, а не поддаваться каким-то минутным впечатлениям.
Только через неделю возобновился поход. Проходили полным ходом вдоль южного берега, где особенно глубокое море, проверяли все механизмы, создавали условия для выяснения живучести корабля. А когда смеркалось, уходили далеко от берегов, ночью шли с потушенными огнями…
Вся сдача прошла прекрасно. Все, что было на корабле под моим наблюдением, работало безукоризненно…»
Нужно ли говорить, что я чувствовал, получив и это письмо, и эти материалы!.. Потом было много писем. Мы стали с Верой Владимировной Афанасьевой друзьями.
Вот и не верь после всего этого в «судьбу». В предопределенность встреч людей, болеющих одной мечтой и желанием. Даже тогда, когда одного из «собеседников» уже не было в живых.
Так или иначе, уверен, пути воспоминаний Леонида Митрофановича с путями моего поиска не могли не перекреститься.
5. О ЧЕМ НЕ ГОВОРИЛОСЬ В ЗАКЛЮЧЕНИИ СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ. «ПЛЕМЯННИЦА» ГРИГОРИЯ РАСПУТИНА
Солдаты умирали «за веру, царя и отечество».
В банковские сейфы хозяев «Руссуда» лил золотой дождь.
«Желанная и скорая» победа уходила мерцающим миражом.
Империя тяжко кряхтела.
Колокола отзванивали последние часы Романовых.
Буржуазия, контрреволюция готовили свои кадры в преддверии неминуемых грозных событий.
Адмирал Эбергард покинул свой пост…
Адмирал Эбергард, состоявший во главе Черноморского флота в течение 5 лет, ныне заменен вице-адмиралом Колчаком и назначен членом Государственного Совета…
Выполнив за время своего командования ряд сложных операций и, в частности, бомбардировки Босфора и многих пунктов на турецком и болгарском побережье, имев несколько открытых столкновений с сильными и чрезвычайно быстроходными судами противника, — адмирал Эбергард ныне передает своему преемнику Черноморский флот совершенно неприкосновенным и обогащенным большим боевым опытом…
Главный командир Севастопольского порта вице-адмирал Маньковский назначается членом Адмиралтейств совета. Начальник дивизии линейных кораблей Черноморского флота вице-адмирал Новицкий назначается главным командиром Севастопольского порта.
Состоялось освящение передачи на линейный корабль «Императрица Мария» иконы-стяга города Севастополя.
За три месяца до гибели «Императрицы Марии» командующий Черноморским флотом адмирал Эбергард получил записку, весьма смахивающую на ультиматум:
«Мы тебя знаем и верим тебе, но если ты хочешь преуспеть, должен подчиниться нашей воле.
Адмирал не привык к ультиматумам: он отослал записку обратно. Адмирал еще не понимал в полной мере, чем рискует и какие последствия сей поступок может иметь.
Как раз в это время Крылову его знакомый, близкий к тогдашнему министру финансов и премьеру Коковцеву, передал рассказ Коковцева:
«Ко мне навязывался Гришка (Распутин. — А. Е.) и все хотел о чем-то переговорить, я отнекивался. Делаю доклад царю, он и говорит:
— Владимир Николаевич, с вами хотел бы переговорить Григорий Ефимович, назначьте ему время.
Высочайшее повеление! Назначил день и час приема и нарочно пригласил сенатора Мамонтова. Приехал Гришка, поздоровался, сел в кресло, начал бессодержательный разговор… Затем говорит:
— Я, Владимир Николаевич, хотел с тобою… по душам поговорить, а ты сенатора пригласил, ну, бог с тобой, прощевай.
На следующем докладе спрашивает меня царь:
— Что, у вас Григорий Ефимович был?
— Был.
— Какое произвел на вас впечатление?
— Варнак… (каторжник. — А. Е.).
— У вас свои знакомые, и у меня свои. Продолжайте доклад.
Этот доклад был последним…»
Через неделю Коковцев получил отставку. Эбергард переоценил свои силы. Распутин, казалось, вначале проглотил обиду. Но вскоре Эбергарду вручили новое послание:
«Посылаем тебе наше благословение — образок. Ты же, в знак подчинения нашей воле, должен жениться на нашей племяннице, ныне проживающей в Севастополе (прилагался адрес. — А. Е.)…
Эбергард вызвал адъютанта и, вручая ему записку Распутина, срывающимся от ярости голосом приказал:
— Адрес здесь имеется. Чтобы этой «племянницы» через двадцать четыре часа в Севастополе не было. Это — приказ…
Через несколько дней Эбергарду было предложено сдать командование флотом вице-адмиралу Колчаку, охарактеризованному историком достаточно красноречиво:
«Ярый монархист, близкий к реакционным кругам Ставки и Морского министерства».
История с «племянницей» явно приобретала иную окраску. Судьба «племянницы» Распутина больше не волновала. Значит, он кому-то расчищал путь. Но кому?
Как выяснилось впоследствии, женщина, на которую указывал в своих записках Распутин, была связана с прогерманскими петербургскими кругами, а значит, и с германской разведкой.
«Можно ли, однако, сказать, — спрашивает исследователь М. Касвинов, — что Распутин был германским агентом в прямом и непосредственном смысле этого слова?»
За пятьдесят с лишним лет этот вопрос задавался не раз, и отвечали на него по-разному.
М. Касвинов, на наш взгляд, справедливо солидаризируется здесь с мнением, высказанным еще в двадцатых годах советским историком М. Н. Покровским: