Чтение онлайн

— Опять? — жарко прошептал он. Я помню его интонации, будто это было вчера. — У меня ощущение, что я лежу рядом с трупом.

— Почему ты говоришь такие жестокие вещи?

— Потому что ты меня больше не любишь, — произнес он горько, как обиженный маленький мальчик, который надеется, что его сейчас разубедят.

— Я люблю тебя. Моя любовь не изменилась с того мига, как я впервые тебя увидела.

— Тогда почему ты мне отказываешь? — Он снова лег, обращаясь теперь не ко мне, а к потолку, ожидая, что я начну молить его о прощении. О, эта изнурительная боль любви… — Если бы ты любила меня по-прежнему, то радовалась бы, что я прихожу к тебе каждую ночь.

— Я устала. Только что я потеряла ребенка, и тело еще болит.

— Удивляюсь, почему это ты потеряла мое дитя… — проговорил он с обманчивой беззаботностью, за которой крылась алчность неутоленной любви. — Уже дважды… Сколько еще раз это случится?

— Такое бывает с женщинами. Это непредсказуемо, — шепнула я в страхе. Я не могла понять, догадывается он или знает точно. Только бы он не уловил фальшь в моих оправданиях!

— Знаю. — Он нежно обнял меня, от гнева не осталось и следа. — Мужчинам не дано понять боль женщины. Я всегда тебя жажду, не могу сдержать свою страсть. Стоит мне тебя увидеть, и я хочу одного — целовать твое лицо, глаза, обнимать тебя, лежать меж твоих ног. — Он коснулся моих губ своими. Мягкие, нежные, как лепестки, они прощали, будто я и впрямь в чем-то согрешила.

— Когда тебе будет лучше, займемся любовью. Я могу подождать.

— Требуется время. Хаким сказал, мне нужно отдохнуть, прежде чем я снова забеременею.

— Так это навсегда? — Его резкость появлялась и вновь таяла, как легкий пар от дыхания на холоде, а я была не в силах успокоить его страхи, укротить его гнев.

— Конечно нет! Я не возражаю, если ты возляжешь с рабыней, пока я не буду готова принять тебя.

— Так вот чего я, по-твоему, заслуживаю — спать с рабынями. Ты теперь слишком хороша для меня…

— Прошу тебя, ты вкладываешь в мои слова совсем иной смысл!

— Что же еще они могут означать?

Мой муж сел, спина окаменела от ярости. Я коснулась его, но он дернулся, будто мои пальцы были горячими углями. Но если ему причинило боль прикосновение, то меня жгли его слова. Успокоить любимого можно было, только поддавшись его требованиям, но сейчас я не могла уступить. Мощь его семени пугала меня, в этом было что-то невероятное. Ни отец его, ни дед, ни прадед не способны были так проворно и так часто наполнять утробу женщин, словно сосуд из тыквы.

Наши часы наедине, которыми я так дорожила, были испорчены его гневом и моим сопротивлением. Почему любовь так трудна, так требовательна и так утомительна?

— Я сказала только то, что хотела сказать, — ответила я.

Шах-Джахан полуобернулся, вздрогнув от резких ноток в моем голосе. Я выдержала взгляд, не опустила глаза в робости.

— Твой отец и дед не отказывались от невольниц. Если ты не способен обуздать похоть, пусть рабыни принимают твои соки. Посмотри на меня. Я женщина, я люблю тебя, но ты ко мне относишься как к племенной кобыле из своих конюшен. Дети, дети, дети — как мне быть внимательной и любящей, если я всю жизнь гнусь под бременем очередного твоего ребенка, если эта тяжесть давит меня, как камень?

— Пожалуй, мне нужно взять вторую жену.

— И третью, и четвертую, и пятую. У Акбара их было четыреста. Что тебя останавливает? Пусть они себя изнуряют.

Он молча опустил голову. Я отвернулась и закрыла глаза. Мне хотелось забыть слова, что мы наговорили, выражение гнева на его лице, резкие звуки собственного голоса.

— Я не смогу, — тихо проговорил он.

Я не успела ни обнять его, ни попросить прощения — он встал и ушел. За тридцать пять дней мы не сказали друг другу ни слова. В день свадьбы мы клялись друг другу не разлучаться, и вот что получилось: жили бок о бок, но меж нами словно империя пролегла. Эта боль оказалась куда мучительнее. В разлуке я знала бы, что он по-прежнему любит меня. Сейчас он был совсем рядом: чем-то занимался, расхаживал по дворцу, — но даже головы не поворачивал в сторону зананы. Я следила за ним не только своими глазами, но и чужими: Иса, Аллами Саадулла-хан, Сатьюм-Нисса, Вазир-хан — все следили. Плачет ли он? Шепчет ли мое имя? Чувствует ли себя, как и я, живым мертвецом? Нет, отвечали мне, приглушая голоса из сочувствия к моему горю, он смеется и играет. Что ж, тогда и я поступала так же. Я устраивала званые ужины во дворце и приглашала жен всех вельмож. Танцоры и певцы увеселяли нас каждый вечер. Я слишком громко хохотала, слишком много говорила, рукоплескала так, что болели ладони. Я не представляла, сумею ли выжить в такой пустоте, в таком безвоздушном веселье.

— Иса. Ты должен поставить небольшой шатер в саду, где он любит сидеть. Действуй быстро и тихо. Шатер должен быть готов сегодня.

Разве может принц склонить голову перед женщиной? Он сделан из золота и мрамора, а я состояла только из плоти, и не было для меня ничего ужаснее, чем лишиться любви Шах-Джахана. Теперь я готова была охотно уступить любым его требованиям, вынести любое унижение — только бы прекратить невыносимые страдания. Но что, если он откажет мне? Об этом я боялась даже подумать.

Я надела золотистые шаровары, блузу и накидку. Теперь у меня была не горстка серебряных украшений, а множество шкатулок и ларцов с драгоценностями; из них я тщательно отобрала те, которые он должен был помнить. Иса поставил палатку, постелил на пол ковер. Я устроилась там, разложила товары. Ночь выдалась тихая, месяц отражался в воде, как серебряный меч.

— Он придет? — спросил Иса.

— Не знаю. Помолись, чтоб пришел. Принеси вина. Прикажи музыкантам молчать, пока он не войдет в сад.

— Ты хочешь, чтобы я остался?

— Да… нет… стой там.

Он спрятался в тени. Я сидела, нервно перебирая и перекладывая цепочки и браслеты, трепеща так же, как и в ту самую ночь, много лет назад. Прошлое всегда возвращается… Но что, если Шах-Джахан не придет? Он уехал, отправился на юг, на север, решил поохотиться, остался пожить в отцовском дворце… Эту ночь он проводит с танцовщицей… Пьет с друзьями… Мой милый войдет, посмеется надо мной и отправится на собственное одинокое ложе… От таких мыслей у меня лопалась голова. Надежды не было, я не заслужила счастья, счастье не повторяется.

…Я не заметила, как он вошел и остановился у границы лунной тени. Должно быть, он стоял так уже какое-то время, а потом решительно направился к моему шатру.

— А, моя малышка, девочка с базара — сколько же стоит твой товар?

— Десять тысяч рупий.

— При мне нет денег. Примешь взамен десять тысяч поцелуев?

— От Шах-Джахана достаточно будет и одного.

Я получила десять тысяч поцелуев в ту ночь. Кроме них я получила седьмого ребенка.

Как-то утром ко мне зашла повидаться Ладилли. Казалось, она парит над землей, подхваченная ветром, не в силах управлять собственной судьбой. Ее кроткое спокойствие — нежная, насквозь прозрачная дымка, которую невозможно ни развеять, ни разорвать, — порой выводило меня из себя. Трудно было понять, в каком она настроении, — маска невозмутимости скрывала всё, даже обиду или гнев.

— В чем дело, Ладилли? Если ты намерена просто сидеть и вздыхать, займись этим в другом углу комнаты. Я так и чувствую на себе груз твоих вздохов.

— Меня выдают замуж.

— Так тебе надо радоваться!

Выражение ее лица не изменилось. Ладилли была стара для замужества, даже старше, чем я, когда вышла за Шах-Джахана. Но она принимала свою судьбу не ропща.

— Ты рада?

Ладилли пожала плечами:

— Мама сказала мне сегодня утром, что я должна выйти за Шахрияра.