Чтение онлайн

— Док. Если этот хлыщ умрет, я по нему плакать не стану, да и вы тоже. Но фанатская база у него слишком мощная, да и семейка центаврианская может обидеться, если мы его не вытащим. Хлопочите, док, хлопочите хорошенько, чтобы он очнулся. Иначе с вас спросят.

— С меня?! Но ведь это вы дали приказ изолировать его! Дважды за такой короткой срок! А блок эо? Я говорил вам, чем это чревато!

— Да, я. И я действовал по инструкциям. А вы? Все сделали, чтобы он не откинулся?

— Если он умрет…

— Не дождетесь, — встрял я в разговор, причем не слишком успешно: страшно охрипший голос был едва различим. Прокашлявшись, я разлепил глаза, посмотрел мутно на вытянувшиеся лица мужчин и добавил уже более разборчиво: — Я обещал одному лысому типу, что умру непременно в его присутствии и обязательно эффектно.

— Вот видите, док, — усмехнулся старший надзиратель. — Он не только пришел в себя, но и вон какие сложные предложения строит. Все с ним в порядке.

Медик спросил взволнованно:

— Как вы, Малейв?

— Какой я вам «Малейв»? — слабо возмутился я. — Ну-ка давайте без оскорблений, товарищ. Не порочьте честь уважаемого арестанта, называя его презренным буквенным именем. Я 7-2-з.

— О, Звезды! — выдохнул бедняжка с облегчением. — Рассудок не повредился!

— Конечно, не повредился. Он же старший. Они живучие, как рептилоиды, — невозмутимо проговорил надзиратель и тоже склонился надо мной. — 7-2-з, с возвращением. Надеюсь, ты осознал, как плохо поступил. Еще раз увижу возле красноволосой девушки, и точно сгною в изоляторе. Понял?

Красноволосая девка! Точно! Вот кто кашу заварил! Я хотел сказать, что все вопросы к этой самой красноволосой, но говорить мне не позволил внезапный приступ кашля. Врач засуетился возле меня, как заботливая мать, бормоча что-то себе под нос, а надзиратель, холодно на меня посмотрев, вышел из лазарета.

Тана

Время шло, от Доброжелателя не было никаких вестей. Я успокаивала себя тем, что срок в две недели, в который он обещал меня отсюда вытащить, еще не вышел, но в глубине души уже знала, что меня банальным образом обманули. Ладно я, наивная неисправимая дура, но этот сероглазый цент — разве он не ценит свое слово? Разве честь Рода для него пустой звук?

Хотя, если судить по тем центам, которых я видела в поселении, они соблюдают законы чести и морали, только когда общаются с себе подобными — такими же центаврианами. Ну и цвин с ними всеми! Разберусь как-нибудь сама. В следующий раз, когда ко мне полезет Хальд, я буду наготове, я отделаю его, как нас учили в Школе полиции, и точно так же безжалостно поступлю с арестантками, если они снова захотят меня побить.

И, когда Дадено все-таки захочет меня увидеть (он же обещал, что мы еще поговорим!), я все ему расскажу и про Хальда, и про порядки, заведенные охраной. Настроив себя на боевой лад, я смело приготовилась к любым неприятностям, но все равно оказалась застигнута врасплох.

Коррекционный работник и психолог решили, что самое время порадовать арестантов. В один прекрасный день после ужина нас отвели в парк, в котором днем развесили по деревьям бумажные гирлянды и бумажные же цветы. В холодном электрическом освещении эти бумажные украшательства выглядели смехотворно. Пока я в ступоре смотрела на бумажные цветы, мимо меня прошла группа Токи; сама Птичка громогласно возмущалась, что, дескать, кто-то на заводе без отдыха и права на ошибку гнется, а кто-то цветочки из бумаги мастерит…

Помимо цветочков, в парк вынесли столы, на которых разложили немудреное угощение: кувшины с соком, и цветом и запахом навевающим воспоминания об алкогольных напитках, вазочки с уже начинающимися портиться фруктами (наверняка эти фрукты заказывались для охраны, но подвяли и теперь могли сгодиться и нам), серое печенье. Количество стаканчиков и тарелочек было ограничено, так что далеко не все смогут попробовать эти роскошные закуски.

Я отошла от деревьев, безразлично обвела взглядом колонки (нам собираются включить музыку, вот это чудо), посмотрела в сторону и увидела арестантов, живущих во втором корпусе.

Как славно! Я встречусь с О-Тайлой!

Апранка тоже была рада меня видеть; сегодня днем мы не успели толком поболтать, все время что-то отвлекало.

— …Раз в месяц нам устраивают вечер танцев, дают сок, печенье, и включают веселую музыку, — объяснила О-Тайла. — Сейчас всех-всех соберут, расставят, и коррекционный сотрудник противным жизнерадостным голосом станет рассказывать, что, несмотря на заключение, мы все равно полноправные граждане Союза и имеем право на развлечение. Потом треть арестантов кинутся к столам, сожрут и выпьют все, что предлагается, другая треть собьются в кучки, а оставшуюся треть охрана силком разобьет по парам и заставит изображать веселье. Это, так сказать, мероприятие продлится целых три часа.

— Звучит многообещающе, — качая головой, произнесла я, радуясь тому, что этот вечер подарил мне возможность поговорить с О-Тайлой вне мусорных интерьеров. Если постараться, то можно представить, что мы не арестантки, а подруги, которые вышли прогуляться вечером в парк, где устроили танцы…

Как и говорила О-Тайла, арестантов собрали, выстроили в шеренги, а потом коррекционный сотрудник толкнул речь. Сразу после самые голодные шарахнулись к закускам, а самые романтично настроенные стали выбирать партнеров. Заиграла приторно романтичная музыка, к счастью, не испорченная окончательно сахарным голосом очередного поющего о любви артиста, коих в Союзе немерено.

Опытная апранка при первых же звуках музыки уверенно повела меня в укрытие — к деревьям, под развесистыми ветвями которых так удачно можно было укрыться как от взглядов арестантов, так и от вечного присмотра охраны.

— Вот, здесь можно переждать этот ужас, — сказала О-Тайла, — и заодно посмеяться над ним. Я так себя обычно и развлекаю. Самое уморительное, это когда…

Девушка осеклась. Ее прекрасное лицо исказил такой ужас, что я и сама ужаснулась. Но, проследив направление ее взгляда, я увидела всего-навсего нашего нового знакомого Удора Фроуда. Парень шел к нам, робко улыбаясь, но его янтарные глаза светились уверенностью.

Вот уже несколько дней он работал с нами на мусорке. В отличие от нас, эта работа его не угнетала, все неприятные стороны сгладились для него, а языковой барьер не был барьером.

Удор влюбился в О-Тайлу, влюбился крепко, но невинно, и ухаживал за ней с таким трогательным смущением, что это меня трогало. Он не замечал, что объект его любви морщит нос и недовольно кривится при его появлении, и не слышал раздраженные и даже презрительные нотки в голосе О-Тайлы, когда она говорит с ним.