Аргентина: Кейдж
Шрифт:
Она взглянула вниз — и впервые испугалась. Ничего! Совсем ничего, только тьма. «Тогу богу», как написано в Библии, ни дна ни покрышки. Где же Париж? Огромный город, море огней... И дышать трудно, наверняка выше четырех километров, с которых падать нельзя.
Мухоловка вновь попыталась понять, отчего именно с четырех. Разрабатывать еще и разрабатывать вас, heer kapitein! И тут же успокоилась. Тучи внизу, оттого и темно. А Мухой быть уже расхотелось. Грязная она, муха, и силы невеликой, газеткой пришибить можно. Она же станет... Она станет Шершнем! Совсем иное дело, звучит страшновато, грозно.
Вниз, Шершень? Вниз, а то пилот-испытатель Крабат волноваться начнет. Он, кстати, поминал фигуры высшего пилотажа. Кто же вас учил, таинственный heer kapitein? Поэтому вниз, но не камнем, а кругами. Эдгар Аллан По «Низвержение в Мальстрем».
Внимательней, Шершень! Готова? Вниз!
Мы ушедших слышим сердце Шаги умолкшие мы слышим Пускай их рядом нет, Мы вместе, тьма и свет, И тень твоя — со мной!Кто им сдает Козла, Мухоловка до конца так и не поняла. Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС? Но зачем? Велика ли радость остаться без мозга? Заставили, предложили что-то взамен? А если вспомнить Колченогого, так удачно мозгами раскинувшего? Кухня поистине адская, и Сестра-Смерть очень боялась сделать лишний шаг. Пока она играет по правилам Харальда Пейпера. Можно даже сказать, ее завербовали, младший брат, как ни крути, один из лучших в «стапо». Пришел, пистолетиком махнул, сварил хороший кофе...
«Его, Козла, кто-то... не любит» — мудро заметил ее Марек. Да все его, козла, не любят, даже голуби на Александерплац!
И тут Мухоловка поняла, что переступила черту. Открутила мысль-пленку назад. «Ее Марек»! Господи, только не это!.. Еще немного, и обратный путь закроется, хуже — обернется бесконечной серебряной лентой в темных ночных небесах.
Не «ее»! Просто — Марек, Йоррит Марк Альдервейрельд, heer kapitein. Убийца и террорист Марек Шадов, которого нужно потрошить и потрошить...
Иначе... Никаких иначе!
А что там с девчонкой? Неужто заблудилась? Значит, будем выбираться. Ориентир какой? Правильно, храм Святого Сердца на Монмартре, место приметное, при прожекторах. Зря, что ли, битый час карту изучала?
...Шершень — тоже плохо. Мохнатый он с излишком. Мрачный и злой!
Вернулась через то же окно, мокрая и веселая, пусть и продрогшая до костей. Вниз не торопилась, зависла в двух шагах от пола. Не закричала, хоть очень и хотелось. Сняла очки, мотнула головой, стряхивая воду со шлема.
— Извините, Марек! Задержалась чуть-чуть.
Поглядела на пол — и смутилась. Кап-кап-кап, вот и лужа. Никакого порядка на корабле. Зато — налеталась!
Скачет всадник к горам далеким, Плащ взлетает ночною тенью...Heer kapitein восседал за столом при медной джезве и чашках. В плаще и свитере, потому как окно — настежь. Посмотрел снизу вверх.
— Заблудились.
Даже не спросил. Мухоловка (если не Шершень, то кто?) вспомнила, как ночной ведьмой носилась над крышами Монмартра, отсчитывая нужную улицу... Ведьмой? Очень похоже, только без помела.
— Виновата, герр пилот-испытатель! Честное слово, не повторится. Прошу учесть сложные погодные условия.
...Кап-кап-кап!
Опустилась вниз, точно на край лужи, сняла шлем с головы. Смир-р-рно! Марек взглянул с укоризной.
...Ее Марек!
— Ну что мне с вами делать, Анна?
На миг она закрыла глаза. Ой, не спрашивай, парень! Опомнилась. Прижала ладони к лицу, вдохнула, затем опустила руки. Улыбнулась.
— Присвоить мне позывной, герр пилот-испытатель! Я — Ведьма!
Глава 8. Христос остановился в Оше
1
«Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах полонил, наполнил смутным ужасом меня всего...»
Кристофер Жан Грант покосился на ближайшую штору, не пурпурную, конечно, темно-бежевую, но та проигнорировала, даже не пошелохнувшись. Затем поглядел в сторону камина. Дрова почти прогорели, превратившись в черно-красные мерцающие угли.
Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный, И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер...Этим ненастным сентябрьским вечером Кейдж понял, чего ему не хватает. Грозы! Настоящей, как в счастливые дни палеолита, когда над его маленьким, никак не больше Авалана, Сен-Пьером небо затягивало черными тучами, а он, стараясь не попасться на глаза матери или крестному, выбегал за околицу, чтобы встретиться лицом к лицу с Его страшной яростью. Вдохнуть острый дух молнии, с внезапным счастливым (не смутным!) ужасом почувствовать, как дыбом встают волосы на макушке. А потом — пусть ругают хоть до самого вечера!
В Авалане грозы не дождешься, и не только потому, что осень. Крис уже понял: в этих местах тучи могут толпиться на небе годами, потом сквозь них проглянет солнце, поманив ясным днем. И снова душный сумрак — вечный, без надежды на очистительный огонь.
И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало: «Это гость лишь запоздалый...»Гостей не было, напротив, репортер остался в доме один. Хозяйка, мадам Кабис, попросила помочь с камином и ушла, не сказав куда. Постоялец догадывался: к отцу Юрбену. Ей тоже душно под вечными тучами.