Чтение онлайн

Прежде чем приступить непосредственно к анализу проявлений аргументативного процесса в повседневном речевом общении, считаем необходимым остановиться на толковании самого термина «речевое общение», поскольку, являясь одним из ключевых в лингвистике, он претерпевал множество интерпретаций в процессе развития и становления различных лингвистических парадигм.

Отметим, что традиционно в лингвистической литературе XX в. чаще использовался термин «коммуникация». Связано это, скорее всего, с более глобальным, обобщенным характером этого термина, семантика которого, во-первых, не подразумевает обязательного и непосредственного участия людей в данном процессе (коммуницировать могут и приборы, электронные системы т.д.), а во-вторых, при коммуникации не обязательна обратная реакция: скажем, получен сигнал от исследовательского робота на Марсе, значит, коммуникация состоялась, при этом реакция ЦУПа на данный сигнал может быть, а может – и нет. А.С. Нариньяни отмечает, что если коммуникация есть технический обмен информацией, взаимодействие, объекты которого участвуют в обмене актами порождения (хотя остается не совсем понятным, как можно информацию порождать!) и восприятия информации, то общение – коммуникация, не сводящаяся только к обмену информацией и не ограничивающаяся только ею (Нариньяни 2008: 620). Важную роль в общении играют эмоциональная и физиологическая составляющие, при этом в некоторых случаях информационная составляющая и вовсе может отсутствовать (фатическое общение). Таким образом, термин «общение» в качестве обязательных и дифференциальных сем имеет: «взаимодействие между людьми», «обязательное присутствие неинформационных составляющих взаимодействия» и «получение реакции на воздействие».

Но парадокс в том, что именно модели коммуникации (т.е. не предусматривающего обязательного участия людей обмена информацией) долгое время использовались для изучения и моделирования речевого общения. Так, длительное время среди лингвистов была популярна так называемая информационно-кодовая модель коммуникации Шеннона-Уивера (Shannon, Weaver 1949). Эта модель демонстрирует возможности воспроизведения информации на другом конце цепочки благодаря процессу коммуникации, осуществляемому посредством преобразования сообщения, неспособного самостоятельно преодолеть расстояние, в сигналы кода, которые можно транслировать. Шум и помехи в канале могут исказить сигнал и даже перекрыть его. Если канал чист, успех коммуникации зависит от эффективности работы (де)кодирующих устройств и идентичности кода на вводе и выводе. Будучи переложена на модель речевой коммуникации, данная схема подразумевает, что говорящий кодирует свои мысли при помощи фонем в устной речи и графем – в письменной, а слушающий затем с той или иной мерой успешности декодирует данное сообщение, извлекая из него с той или иной степенью полноты закодированную отправителем информацию. Недостатки данной модели отмечаются многими лингвистами (Макаров 2003; Дементьев 2006; Тарасов 2006; Schiffrin 1994). М.Л. Макаров, критикуя данную модель, отмечает, что она «покоится на фундаменте примитивной интерсубъективности: цель коммуникации – общая мысль, или, точнее, сообщение; процесс достижения этой цели основан на существовании общего кода. И то и другое предполагает большую роль коллективного опыта: идентичных языковых знаний, предшествующих коммуникации» (Макаров 2003: 35). Такая «примитивная интерсубъективность» берет свое начало в античной философской мысли, продолжается в парадигме картезианства и находит свое выражение в таких влиятельных лингвистических направлениях, как структурализм и генеративная лингвистика. Так, Р. Декарт писал в свое время: «Замечательно, что нет людей настолько тупых и глупых, не исключая и полоумных, которые не могли бы связать несколько слов и составить из них речь, чтобы передать свою мысль (курсив наш. – А.K.)» (Декарт 1950: 301).

Следующая модель коммуникации – инференциональная – была разработана на основе идей «логики общения» Роберта Пола Грайса (Grice 1971, 1975: цит. по Макарову (Макаров 2003)). В отличие от предыдущей модели, где ключевым словом было слово код, инференциональная модель опирается на понятие интенции, при этом основу модели составляет не процесс кодирования/декодирования информации, а демонстрация говорящим своих намерений в процессе взаимодействия/распознавания этих намерений слушающим. Если в кодовой модели говорящий отправляет слушающему свою мысль, то в инференциональной модели говорящий S вкладывает свой смысл в высказывание х и трижды демонстрирует свои интенции:

1) он намерен произнести х и вызвать определенную реакцию r в аудитории А;

2) он хочет, чтобы А распознала его намерение (1);

3) он хочет, чтобы это распознанное намерение со стороны А явилось основанием или частичным основанием для реакции r (Стросон 1986: 136–137). Как замечает М.Л. Макаров (Макаров 2003: 37), «примитивная интерсубъективность» присутствует и в данной модели, но важно то, что она впервые выводится за границы языковых выражений, языковой системы в область традиций и правил взаимодействия (не всегда вербального) в рамках определенного сообщества людей.

Интеракциональная модель коммуникации (Schiffrin 1994: 398–405) предполагает в качестве основы любого коммуникативного процесса опыт взаимодействия коммуникантов в различного рода социальных практиках. Ключевым действием в процессе коммуникации является, в рамках данной модели, демонстрация смыслов, не всегда предназначенных для распознавания. Коммуникативно значимыми оказываются не только вербальные стимулы и реакции участников интеракции, но и их поведение в целом, которое может и не включать вербальных форм. Целью же коммуникации является не обмен информацией и не распознавание интенции, а интерпретация смысла сказанного, производимая субъектом коммуникации на основе его жизненного опыта во всех ипостасях последнего.

Последнее понимание коммуникации максимально сближает содержание данного термина с трактовкой общения в русской школе психолингвистики, где процесс речевого общения неразрывно связан с деятельностью как ключевой формой активности человека. По мнению А.А. Леонтьева (Леонтьев 1997: 27), речевая деятельность есть специализированное употребление речи для общения и в этом смысле – частный случай деятельности общения. Общение же – процесс внутренней саморегуляции социума (Леонтьев 1997), реализующийся в действиях выражения, воздействия и сообщения (Рубинштейн 2000). Деятельностное понимание сущности данного феномена обусловило следующее определение речевого общения, данное Е.Ф. Тарасовым (Тарасов 2006: 260): «Речевое общение – это мотивированная и целенаправленная активность одного человека, ориентированная на другого для регуляции внешнего и внутреннего поведения последнего». При этом речевое общение (далее – РО) ставит перед собой две группы целей: цели организации общения и цели организации совместной деятельности (Тарасов 2006: 263). В данном определении вызывает некоторое возражение слово регуляция, употребление которого в данном контексте подразумевает опять же некую примитивную интерсубъективность, однозначное соответствие слова и мысли в духе марксистской трактовки языка как практического, существующего и для других людей и лишь тем самым существующего также и для меня самого действительного сознания. Сравните: «речь вместе с тем своеобразно размыкает для меня сознание другого человека, делая его доступным для многогранных и тончайшим образом нюансированных воздействий…» (Рубинштейн 2000). Регуляция есть способ воздействия на субъекта, при котором агент воздействия уверен в достижении желаемого результата, эффекта. В речевом же общении нельзя обрести подобную уверенность, иначе не существовало бы понятий «коммуникативная неудача», «коммуникативный сбой». Подобная диффузность и «разреженность» материи общения связана, прежде всего, с философски глобальными феноменами реальности, объективности, субъективности и интерсубъективности.

В данной точке изложения, на наш взгляд, следует сделать небольшое философское отступление.

Вопрос о точке отсчета во взаимоотношении мира и человека – один из наиболее дискутируемых вопросов в истории развития философской мысли. Точка отсчета не раз меняла свою локализацию от «вне человека» (объективистские концепции) до «внутри человека». Среди антропоцентричных концепций, наиболее значимых для науки в целом, отмечают картезианский рационализм (Декарт 1989), кантианскую концепцию трансцендентального идеализма (Кант 1993) и теорию феноменологической психологии Э. Гуссерля (Гуссерль 1991). Последний осуществил перенос пресловутой исходной точки в субъективное, оценочно и ценностно окрашенное переживание мира в себе. Феноменологический взгляд, по словам Э. Гуссерля (Гуссерль 1991: 15), заключает мир в скобки, исключая при этом мир (который просто здесь есть) из поля субъекта, представляющего на его месте так-то и так-то переживаемый-воспринимаемый-вспоминаемый-выражаемый в суждении-мыслимый-оцениваемый и пр. мир как таковой, «заключенный в скобки» мир.

Переосмысляя положения феноменологической концепции уже не с психологических, а, скорее, с естественно-научных позиций, эпистемологическая концепция, которая переживает этап становления и бурного развития сегодня, названная К. Лоренцом «гипотетическим реализмом» (Лоренц 2000: 54), видит окружающий мир, «реальность» как некий феномен, рождающийся из взаимодействия воспринимающего субъекта и объекта – элемента окружающей субъекта среды. Ключевыми понятиями обсуждаемой концепции являются «жизнь», «организм», «среда» (Карпинская 1997; Лисеев 1997; Олескин 2001). Отмечается, что из всего многообразия окружающего мира каждый организм выбирает лишь те фрагменты, те его черты, которые отвечают его собственной организации, его «структурному плану» (Я. фон Икскюль), а восприятие «выкроенного» таким образом «мира» производит в живом организме некоторые изменения, которые, в свою очередь, изменяют «крой» воспринимаемого «мира». В итоге получается круговая система. Идея круга и замкнутости есть основополагающая форма для современной концепции познания, пришедшая на смену линейности детерминизма. Удачной метафорой, отображающей сущность этой концепции, являются руки, рисующие сами себя таким образом, что начало процесса неизвестно, а вопрос о том, какая из рук более реальна, не имеет смысла (Аршинов 1998: 1).

Введение в биологическую науку Я. фон Икскюлем термина «структурный план организма» привело, в конечном счете, к пониманию живых организмов как самоорганизующихся, адаптивных систем – автопойезисных систем (Матурана, Варела 2001). Такая система сама заботится о собственном поддержании и росте и воспринимает окружение лишь как возможную причину нарушения внутреннего функционирования, а информация, непригодная для целей системы, не принимается во внимание (Sharov 1992). Человек может быть также рассмотрен как автопойезисная система.

Таким образом, в сущности, каждый человек, взаимодействуя со средой, выстраивает свой собственный мир согласно «структурному плану» своего организма, понимаемого в данном случае расширительно как совокупность психо-физиологических предрасположенностей человека. Важно при этом отметить, что, во-первых, области окружающей среды, доступные для взаимодействия двух и более организмов – области взаимодействий – в один и то же момент времени совпадают только в исключительных случаях (чаще всего мы находимся в различных точках физического, личного, социального и даже ментального пространства и времени), к тому же совокупности возможных взаимодействий организма со средой также не совпадают от особи к особи в виду индивидуальных физиологических, психических и других особенностей. Поэтому У. Матурана (Матурана 2002: 6) в противоположность детерминистическому понятию «объективного мира» («объективность без скобок»), где независимо от наблюдателя пребывают все сущности, предполагает существование некого мультимира. При этом каждый мир мультимира является равнозначно действительным, и недопонимание между наблюдателями, «если оно возникает не из тривиальных логических ошибок в одном и том же мире, а из утверждений наблюдателей о разных мирах, приходится разрешать не требованием достижения некоторой независимой реальности, а при помощи моделирования общего мира, в котором можно сосуществовать и иметь взаимный доступ» (Матурана 2002: 7).