Чтение онлайн

(18) Кстати, и Ленин вовсе не был противником дискуссий. Он вовсе не считал криминалом (в отличие от Сталина в 30-е годы), а наоборот, нормальным явлением расхождение чьих-то мнений со своими собственными. Убеждать, доказывать, аргументировать – это он делал. Но преследовать за иные взгляды на ход общего дела – это ему и в голову не приходило [Анастас Микоян. Так было (1971–1974). – НКРЯ].

Однако данные противопоставления, как показывает анализ фактического материала, также относятся к разряду усваиваемых без критического анализа обыденных установок, поскольку в повседневной речевой практике мы чаще всего наблюдаем как раз иррациональные и нерациональные способы убеждения, воздействия, которые, тем не менее, категоризируются говорящими как аргументировать. Мы уже приводили подобные примеры (пр. 6 – иррациональный способ убеждения; нарушение законов мышления – логические ошибки – свидетельствует о нерациональности способов убеждения: пр. 14–16).

Итак, анализ употреблений языковой единицы аргументировать в современной русской речевой практике позволяет сделать следующие выводы:

1) образ языкового знака аргументировать в языковом сознании современных русских тесно связан с пятью установками (под установкой понимается определенное досознательное состояние готовности организма к некоторому поведению (Уснадзе 1997));

2) две установки фокусируют внимание на социально-интеракциональном аспекте аргументации и носят, скорее, дескриптивный характер, что свидетельствует об их обусловленности опытом и наблюдением типичных ситуаций аргументативного взаимодействия: аргументировать – удел собеседника, находящегося в недоминантной социально-коммуникативной позиции; аргументировать можно фиктивно, и такая аргументация – удел собеседника, находящегося в еще более зависимой социально-коммуникативной позиции, чем в первом случае;

3) три установки фокусируют внимание на нормативном аспекте аргументации и носят, соответственно, прескриптивный характер: аргументировать свое мнение, позицию – долг каждого порядочного коммуниканта; аргументация должна быть рациональной, логически организованной, с использованием цифр и фактов; как рациональное действие аргументировать противопоставлено иррациональным и нерациональным видам деятельности. При этом налицо несоответствие данных установок реальности речевого общения: анализ устных и письменных дискурсов свидетельствует о том, что реальная аргументативная деятельность в речевой коммуникации очень часто идет вразрез с данными нормами. По нашему мнению, данные установки сформированы не в опыте аргументативного поведения, а в опыте идеологического взаимодействия (скорее, даже воздействия), которое «имплицитно прагматично» (Сорокин 2006: 265). В рамках такого воздействия языковые личности оказываются вовлечены в определенного рода языковую игру (Витгенштейн 1994) под маской реальности, когда при помощи манипулирования телами знаков, а не реального действия «в слове», у собеседника (в данном случае речь идет об «обобщенном, массовом» собеседнике) формируется определенное, заданное неким внешним мотивом, потребностью, представление о положении дел, позиционируемом как реальность. Отсюда и явное противоречие между установкой опытной природы «аргументировать – удел собеседника, находящегося в недоминантной социально-коммуникативной позиции» и установкой идеологической природы «аргументировать свое мнение, позицию – долг каждого порядочного коммуниканта».

Отметим, что такое идеологическое воздействие не обязательно имеет политическую подоплеку, хотя, возникнув в недрах философии, идеологема о рациональности как мере всех вещей и феноменов быстро укоренилась в массовой культуре благодаря тому, что, веря в рациональность, проще жить, и такими «рационалистами» проще манипулировать.

Таким образом, можно заключить, что наши обыденные повседневные представления о сущности аргументации содержат в обобщенном виде как ценные наблюдения опытного характера о социально-интеракциональном характере коммуникативного взаимодействия в процессе аргументации, так и ряд мифологизированных, не подтверждаемых эмпирически положений. Однако мы выдвигаем предположение о том, что большая часть действительно аргументативного процесса вообще оказывается вне светлой зоны рефлексирующей языковой личности в силу трех факторов:

1) аргументация – явление более широкое, нежели особый вид дискурса, используемый для устранения различия во мнениях (прагма-диалектический подход голландской школы: Houtlosser 1998; Eemeren and Grootendorst 1990, 1992, 1994, 1995); аргументировать, будучи рассмотрено как процедура осуществления убеждения, имманентно присуще говорить;

2) доминантной формой протекания процесса аргументации является имплицитность, на фоне которой эксплицитные формы имеет статус не прототипических;

3) имплицитный по форме процесс аргументации обусловлен стереотипами опыта жизни в языке в рамках определенного национально-лингвокультурного сообщества.

Будучи, пожалуй, впервые остро поставлен Л.В. Щербой в 1974 году (Щерба 1974), вопрос о первостепенной важности экспериментальной работы для лингвистических исследований по-прежнему горячо обсуждается (Залевская 2005; Кирилова 2003; Фрумкина 1999). В лингвистической литературе последних лет все чаще можно видеть публикации, в которых теоретически осмысляются результаты применения именно экспериментальных методов (Гольдин 2006; Седов 2004; Стернин 2005). Данная тенденция представляется совершенно естественной в свете растущего интереса исследователей к языку как психологической, когнитивной, а во многом и биологической реальности человека говорящего.

Ведущее место по частотности использования в широком диапазоне языковедческих исследований занимает методика ассоциативного эксперимента. Ее несомненными преимуществами являются относительная простота процедуры проведения и обработки данных, а также наглядность и большой экспликаторный потенциал получаемых результатов. Последний факт связан с тем, что именно ассоциативный эксперимент выявляет внутренние связи слов в психологической реальности языкового сознания, что, в свою очередь, позволяет в некотором смысле судить о «движении мысли в слове» (Выготский 2007), в виду принципиального единства психологической природы семантических и ассоциативных характеристик слов (Леонтьев 1969: 268).

Для проведения ассоциативного эксперимента нами были привлечены респонденты четырех возрастных групп: 14–15 лет (35 чел.), 16–19 лет (74 чел.), 20–25 лет (44 чел.), 26–40 лет (30 чел.). Каждому респонденту было предъявлено слово-стимул аргументировать и была дана стандартная для такого рода экспериментов инструкция «Запишите три слова, которые приходят вам на ум в связи со словом аргументировать».

Сравнительный анализ ассоциатов (см. табл. 1) показывает, что, в целом, стабильными от группы к группе остаются ассоциации, связанные с общей коммуникативной целью подобного рода вербального взаимодействия – доказать, т.е. заставить другого принять суждение, поверив в его истинность, и объяснить, т.е. сделать нечто более понятным для другого. Хотя стоит отметить, что в группе школьников превалируют именно ассоциации с эвристической деятельностью – объяснить, разобрать, расшифровать, пояснить, разъяснить, а не с волютивно-воздействующей – заставить поверить в истинность.

В ассоциативной сети представителей первой возрастной группы присутствует также элемент, связанный с представлением о ситуации некоторой социальной агрессии (защищать).

Среди наиболее частотных ассоциатов в возрастной группе 16–17 лет стоит отметить группу языковых единиц, репрезентирующих сферу эвристической деятельности (объяснять, пояснять, анализировать), сферу речепроизводства – говорить, сферу внутренней автономности личности – точка зрения.

Таблица 1

Сравнительный анализ наиболее частотных ассоциатов в различных возрастных группах

Среди наиболее частотных реакций в возрастной группе 20–24 года превалируют именно ассоциации, репрезентирующие модель спора, волютивного воздействия на другого, имеющего вербальное оформление: обосновывать, аргументы, убеждать, спор, высказываться. Присутствует также элемент, связанный с представлением о социальной агрессии (защита).