Чтение онлайн

Я скульптурно запомнил их: как старик притянул к себе девушку за затылок, и она из-под руки, не шевелясь, смотрела на него сострадающе и старалась не плакать.

Ну, да что говорить, - старуха не оправдывала своей пайки...

Сколько я ни бился - попасть в тот ансамбль мне не удалось. Вскоре они уехали с Калужской, и я потерял их из виду. Годом позже в Бутырках дошел до меня слух, что ехали они на грузовике на очередной концерт и попали под поезд. Не знаю, был ли там Глазунов. В отношении же себя я еще раз убедился, что неисповедимы пути Господа. Что никогда мы сами не знаем, чего хотим. И сколько уже раз в жизни я страстно добивался не нужного мне и отчаивался от неудач, которые были удачами.

Остался я в скромненькой самодеятельности на Калужской с Анечкой Бреславской, Шурочкой Острецовой и Левой Г. Пока нас не разогнали и не разослали, мы что-то там ставили. Свое участие в этой самодеятельности я вспоминаю сейчас как духовную неокреплость, как унижение. Ничтожный лейтенант Миронов мог в воскресенье вечером, не найдя других развлечений в Москве, приехать в лагерь навеселе и приказать: "Хочу через десять минут концерт!" Артистов поднимали с постели, отрывали от лагерной плиты, кто там сладострастно что-то варил в котелке, - и вскоре на ярко освещенной сцене перед пустым залом, где только сидел надменный глупый лейтенант да тройка надзирателей, мы пели, плясали и изображали.

1 Сборник "От тюрем...", стр. 431, 429, 438.

2 времён Ягоды.

3 Материал этой главы до сих пор из Сборника "От тюрем..." и Авербаха.

4 А все, кто слишком "держатся за жизнь", никогда особенно не держатся за дух.

5 Вскоре нашли повод мотать Володе новое лагерное дело и послали его на следствие в Бутырки. В свой лагерь он больше не вернулся, и рояля ему назад, разумеется, не выдали. Да и выжил ли он сам?
– не знаю, что-то нет его.

6 Я осмелюсь пояснить эту мысль в самом общем виде. Сколько ни стоит мир, до сих пор всегда были два несливаемых слоя общества: верхний и нижний, правящий и подчинённый. Это деление грубо, как все деления, но если к верхним относить не только высших по власти, деньгам и знатности, но также и по образованности, полученной семейными ли, своими ли усилиями, одним словом всех, кто не нуждался работать руками, - то деление будет почти сквозным.

* И тогда мы можем ожидать четырёх сфер мировой литературы (и искусства вообще, и мысли вообще). Сфера первая: когда верхние изображают (описывают, обдумывают) верхних же, то есть себя, своих. Сфера вторая: когда верхние изображают, обдумывают нижних, "младшего брата". Сфера третья: когда нижние изображают верхних. Сфера четвёртая: нижние - нижних, себя.

* У верхних всегда был досуг, избыток или скромный достаток, образование, воспитание. Желающие из них всегда могли овладеть художественной техникой и дисциплиной мысли.
– Но есть важный закон жизни: довольство убивает в человеке духовные поиски. Оттого сфера первая заключала в себе много сытых извращений искусства, много болезненных и самолюбивых "школ"-пустоцветов. И только когда в эту сферу вступали носители, глубоко несчастные лично или с непомерным напором духовного поиска от природы создавалась великая литература.

* Сфера четвёртая - это весь мировой фольклор. Здесь был дробен досуг - дифференциалами доставался он отдельным личностям. И дифференциалами были безымянные вклады - непреднамеренно, в удачную минуту прозрением сложившийся образ, оборот слов. Но самих творцов было бесчисленно много, и это были почти всегда утеснённые неудовлетворенные люди. Всё созданное проходило потом стотысячную отборку, промывку и шлифовку от уст к устам и от года к году. И так получили мы золотое отложение фольклора. Он не бывает пуст. бездушен - потому что среди авторов его не было не знакомых со страданием.
– Относящаяся к сфере 4-й письменность ("пролетарская", "крестьянская") - вся зародышевая, неопытна, неудачна, потому что единичного умения здесь всегда не хватало.

* Теми же пороками неопытности страдала и письменность сферы третьей ("снизу вверх"), но пуще того - она была отравлена завистью и ненавистью чувствами бесплодными, не творящими искусства. Она делала ту же ошибку, что и постоянная ошибка революционеров: приписывать пороки высшего класса ему, а не человечеству, не представлять, как успешно они сами потом эти пороки наследуют.
– Или же, напротив, была испорчена холопским преклонением.

* Морально самой плодотворной обещала быть сфера вторая ("сверху вниз"). Она создавалась людьми, чья доброта, порывы к истине, чувство справедливости оказывались сильней их дремлющего благополучия, и, одновременно, чьё художество было зрело и высоко. Но вот был порок этой сферы: н?е?с?п?о?с?о?б?н?о?с?т?ь ?п?о?н?я?т?ь ?д?о?п?о?д?л?и?н?н?о?! Эти авторы сочувствовали, жалели, плакали, негодовали - но именно потому они не могли т?о?ч?н?о ?п?о?н?я?т?ь. Они всегда смотрели со стороны и сверху, они никак не были в ш?к?у?р?е нижних, и кто переносил одну ногу через этот забор, не мог перебросить второй.

* Видно уж такова эгоистическая природа человека, что перевоплощения этого можно достичь, увы, только внешним насилием. Так образовался Сервантес в рабстве и Достоевский на каторге. В Архипелаге же ГУЛаг этот опыт был произведен над миллионами голов и сердец сразу.

7 Всеобщая забота о художественной самодеятельности в нашей стране, на что уходят не такие уж малые средства, имеет, конечно умысел, но какой? Сразу не скажешь. То ли - оставшаяся инерция от однажды провозглашенного в 20-е годы. То ли, как спорт, обязательное средство отвлечения народной энергии и интереса. То ли верит кто-то, что эти песенки и скетчи содействуют нужной обработке чувств?

8 В первостепенном воспитательном значении именно х?о?р?а политическое начальство и в армии и на воле убеждено суеверно. Остальная самодеятельность хоть захирей, но чтобы был хор!
– поющий коллектив. Песни легко проверить, все наши. А что поёшь - в то и веришь.

9 Это - лагерное воспоминание о нем. С другой стороны случайно выяснилось: Л. К. Чуковская знала Колю Давиденкова по тюремным ленинградским очередям 1939 года, когда он по концу ежовщины был оправдан обыкновенным судом, а его одноделец Л. Гумилев продолжал сидеть. В институте молодого человека не восстановили, взяли в армию. В 1941 г. под Минском он попал в плен, из немецкого плена бежал... в Англию, и там напечатал под псевдонимом (оберегая семью) книгу о своем сидении в ленинградских застенках 1938 г. (Надо полагать, что любовь к советскому союзнику помешала английскому читателю разобраться в той книге в те годы. А потом забылось, затерялось. Но не забыли н?а?ш?и. В интернациональной антифашистской бригаде он сражался на западном фронте. После войны выкраден в СССР, приговорен к расстрелу, но с заменой на 25 лет. Очевидно по второму лагерному делу он получил расстрел, уже не замененный (уже возвращенный нам Указом января 1950 г.). В мае 1950 г. Давиденков сумел послать свое последнее письмо из лагерной тюрьмы. Вот несколько фраз оттуда: "Невозможно описывать невероятную мою жизнь за эти годы... Цель у меня другая: за 10 лет кое-что у меня сделано; проза, конечно, вся погибла, а стихи остались. Почти никому я их еще не читал не'кому. Вспомнил наши вечера у Пяти Углов и... представил себе, что стихи должны попасть... в Ваши умные и умелые руки... Прочтите, и если можно сохраните. О будущем, так же, как о прошедшем - ни слова, всё кончено". И стихи у Л. К. целы. Как я узнаю (сам так лепил) эту мелкость - три десятка стихов на двойном тетрадном листе - в малом объёме надо столько вместить! Надо представить это отчаяние у конца жизни: ожидание смерти в лагерной тюрьме! И "левой" почте он доверяет свой последний безнадёжный крик.

Не надо чистого белья,

Не открывайте дверь!

Должно быть в самом деле я

Заклятый дикий зверь!

Не знаю, как мне с вами быть

И как вас величать:

По-птичьи петь, по-волчьи выть

Реветь или рычать..?

10 Весь этот перепуг с ополчением - какая же осатанелая паника! Бросать городских интеллигентов с берданками прошлого века против современных танков! Двадцать лет дмились, что "готовы", что сильны - но в животном ужасе перед наступающими немцами заслонялись телами учёных и артистов, чтоб только уцелело лишние дни своё руководящее ничтожество.

Глава 19. Зэки как нация

(Этнографический очерк Фан Фаныча)

В этом очерке, если ничто не помешает, мы намерены сделать важное научное открытие.

При развитии своей гипотезы мы бы никак не хотели прийти в противоречие с Передовым Учением.

Автор этих строк, влекомый загадочностью туземного племени, населяющего Архипелаг, предпринял туда длительную научную командировку и собрал обильный материал.

В результате нам ничего не стоит сейчас доказать, что зэки Архипелага составляют класс общества. Ведь эта многочисленная (многомиллионная) группа людей имеет единое (общее для всех них) отношение к производству (именно: подчинённое, закрепленное и без всяких прав этим производством руководить). Также имеет она единое общее отношение и к распределению продуктов труда (именно: никакого отношения, получает лишь ничтожную долю продуктов, необходимую для худого поддержания собственного существования). Кроме того, вся работа их - не мелочь, а одна из главных составных частей всей государственной экономики.1

Но нашему честолюбию этого уже мало.

Гораздо сенсационнее было бы доказать, что эти опустившиеся существа (в прошлом - безусловно люди) являются совсем иным биологическим типом по сравнению с homo sapiens.2 Однако, эти выводы у нас еще не все готовы. Здесь можно читателю только намекнуть. Вообразите, что человеку пришлось бы внезапно и вопреки желанию, но с неотклонимой необходимостью и без надежды на возврат, перейти в разряд медведей или барсуков (уж не используем затрёпанного по метафорам волка) и оказалось бы, что телесно он выдюживает (кто сразу ножки съёжит, с того и спроса нет), - так вот мог ли бы он, ведя новую жизнь, всё же остаться среди барсуков - человеком? Думаем, что нет, так и стал бы барсуком: и шерсть бы выросла, и заострилась морда, и уже не надо было бы ему варёного-жареного, а вполне бы он лопал сырое.