Чтение онлайн

17 Пословицы русского народа. М., 1957, стр. 357

Глава 20. Псовая служба

Не в нарочитое хлёсткое оскорбление названа так глава, но обязаны мы и придерживаться лагерной традиции. Рассудить, так сами они этот жребий выбрали: служба их - та же, что у охранных собак, и служба их связана с собаками. И есть даже особый устав по службе с собаками, и целые офицерские комиссии следят за работой отдельной собаки, вырабатывают у неё хорошую злобность. И если содержание одного щенка в год обходится народу в 11 тысяч дохрущевских рублей (овчарок кормят питательней, чем заключённых)1, то содержание каждого офицера - не паче ли?

А еще на протяжении всей этой книги испытываем мы затруднение: как вообще их называть? "Начальство, начальники" - слишком общо, относится и к воле, ко всей жизни страны, да и затёрто уж очень. "Хозяева" - тоже. "Лагерные распорядители"?
– обходное выражение, показывающее нашу немощь. Называть их прямо по лагерной традиции?
– как будто грубо, ругательно. Вполне в духе языка было бы слово лагерщики: оно так же отличается от "лагерника", как "тюремщик" от "тюремника" и выражает точный единственный смысл: те, кто лагерями заведуют и управляют. Так испросив у строгих читателей прощения за новое слово (оно не новое совсем, раз в языке оставлена для него пустая клетка), мы его от времени ко времени будем употреблять.

Так вот о ком эта глава: о лагерщиках (и тюремщиках сюда же). Можно бы с генералов начать, и славно бы это было - но нет у нас материала. Невозможно было нам, червям и рабам, узнать о них и увидеть их близко. А когда видели, то ударяло нам в глаза сияние золота, и не могли мы разглядеть ничего.

Так ничего мы не знаем о сменявших друг друга начальниках ГУЛага этих царях Архипелага. А уж попадётся фото Бермана или словечко Апетера мы их тут же подхватываем. Знаем вот "гаранинские расстрелы" - а о самом Гаранине не знаем. Только знаем, что было ненасытно ему одни подписи ставить; он, по лагерю идя, и сам из маузера стрелять не брезговал, чья морда ему не выходила. Пишем вот о Кашкетине - а в глаза того Кашкетина не видели (и слава Богу!). О Френкеле подсобрался материальчик, а о Завенягине - нет. Его, покойника, с ежевско-бериевской компанией не захоронили, о нём смакуют газетчики: "легендарный строитель Норильска"! Да уж не сам ли он и камни клал? Сообразя однако, что сверху любил его Берия, а снизу очень о нём хорошо отзывался эмведешник Зиновьев, полагаем, что зверь был отменный. А иначе б ему Норильска и не построили.
– Вот об Антонове, начальнике Енисейского лагеря, спасибо написал нам инженер Побожий.2 Эту картинку мы всем советовали бы прочесть: разгрузку лихтеров на реке Таз. В глуби тундры, куда дорога ещё не пришла (да и придёт ли?), тянут египетские муравьи паровозы на снег, а наверху на горке стоит Антонов, обозревает и срок даёт на разгрузку. Он по воздуху прилетел, по воздуху сейчас улетит, свита пляшет перед ним, куда твой Наполеон, а личный повар тут же на раскладном столике, среди полярной мерзлоты, подаёт ему свежие помидоры и огурчики. И ни с кем, сукин сын, не делится, всё сует себе в утробу.

В этой главе подлежат нашему обзору от полковника и ниже. Потолкуем маленько об офицерах, там перейдём к сержантам, скользнём по стрелковой охране - да и того будет с нас. Кто заметил больше - пусть больше напишет.

В том наша ограниченность: когда сидишь в тюрьме или лагере - характер тюремщиков интересует тебя лишь для того, как избежать их угроз и использовать их слабости. В остальном совсем тебе не хочется ими интересоваться, они твоего внимания недостойны. Страдаешь ты сам, страдают вокруг тебя несправедливо посаженные, и по сравнению с этим снопом страданий, на который не хватает твоих разведенных рук - что тебе эти тупые люди на должности псов? их мелкие интересы? их ничтожные склонности? их служебные успехи и неуспехи?

А теперь с опозданием спохватываешься, что всматривался в них мало.

Уж не спрашивая о даровании - может ли пойти в тюремно-лагерный надзор человек, способный хоть к какой-нибудь полезной деятельности?
– зададим вопрос: вообще может ли лагерщик быть хорошим человеком? Какую систему морального отбора устраивает им жизнь? Первый отбор - при зачислении в войска МВД, в училища МВД или на курсы. Всякий человек, у кого хоть отблеск был духовного воспитания, у кого есть хоть какая-то совестливая оглядка, различение злого и доброго - будет инстинктивно, всеми мерами отбиваться, чтобы только не попасть в этот мрачный легион. Но, допустим, отбиться не удалось. Наступает второй отбор: во время обучения и первой службы само начальство приглядывается и отчисляет всех тех, кто проявит вместо воли и твёрдости (жестокости и бессердечия) - расхлябанность (доброту). И потом многолетний третий отбор: все, кто не представляли себе, куда и на что идут, теперь разобрались и ужаснулись. Быть постоянно орудием насилия, постоянным участником зла!
– ведь это не каждому даётся и не сразу. Ведь топчешь чужие судьбы, а внутри что-то натягивается, лопается - и дальше уже так жить нельзя! И с большим опозданием, но люди всё равно начинают вырываться, сказываются больными, достают справки, уходят на меньшую зарплату, снимают погоны - но только бы уйти, уйти, уйти!

А остальные, значит, втянулись? А остальные, значит, привыкли, и уже их судьба кажется им нормальной. И уж конечно полезной. И даже почётной. А кому-то и втягиваться было не надо: они с самого начала такие.

Благодаря этому отбору можно заключить, что процент бессердечных и жестоких среди лагерщиков значительно выше, чем в произвольной группе населения. И чем дольше, чем непрерывнее и отметнее человек служит в Органах - тем с большей вероятностью он - злодей.

Мы не упускаем из виду возвышенных слов Дзержинского: "Кто из вас очерствел, чьё сердце не может чутко и внимательно относиться к терпящим заключение - уходите из этого учреждения!" Однако мы не можем никак соотнести их с действительностью. Кому это говорилось? И насколько серьёзно?
– если при этом защищался Косырев? (Часть 1, гл. 8.) И кто этому внял? Ни "террор как средство убеждения", ни аресты по признаку "сомнительности", ни расстрелы заложников, ни ранние концлагеря за 15 лет до Гитлера - не дают нам как-то ощущения этих чутких сердец, этих рыцарей. И если кто за эти годы уходил из Органов сам, то как раз те, кому Дзержинский предлагал остаться кто не мог очерстветь. А кто очерствел или был чёрств - тот-то и остался. (Да может в другой раз и совет был подан другой, цитатки только нет.)

Как прилипчивы бывают ходячие выражения, которые мы склонны усваивать, не обдумав и не проверив! Старый чекист!
– кто не слышал этих слов, произносимых протяжно, в знак особого уважения. Если хотят отличить лагерщика от неопытных, суетливых, попусту крикливых, но без бульдожьей хватки, говорят: "А начальник там ста-арый чекист!" (Ну, например, как тот майор, который сжёг кандальную сонату Клемпнера.) Сами чекисты и пустили это словечко, а мы повторяем его бездумно. "Старый чекист" - ведь это по меньшей мере значит: и при Ягоде оказался хорош, и при Ежове, и при Берии, всем угодил.

Но не разрешим себе растечься и говорить о "чекистах вообще". О чекистах в собственном смысле, о чекистах оперативно-следственно-жандармского направления, глава уже была. А лагерщики любят только звать себя чекистами, только тянутся к тому званию, или с тех должностей пришли сюда на отдых - на отдых, потому что здесь не треплются их нервы и не расшатывается здоровье. Их здешняя работа не требует ни того развития, ни того активного злого давления, что там. В ЧКГБ надо быть острым и попасть обязательно в глаз, в МВД достаточно быть тупым и не промахнуться по черепу.

С огорчением, но не возьмёмся мы объяснять, почему лозунг "орабочения и окоммунизирования состава лагерных работников"3, успешно проведенный в жизнь, не создал на Архипелаге этого трепетного человеколюбия по Дзержинскому. С самых ранних революционных лет на курсах при Центральном Карательном Отделе и губкаротделах готовился для тюрем и для лагерей младший адмстройсостав (то есть, внутренний надзор) "без отрыва от производства" (то есть, уже служа в тюрьмах и лагерях). К 1925 году только 6% осталось царского надзорсостава (каковы служаки!). А уж средний лагерный комсостав и прежде того был полностью советский. Они продолжали учиться: сперва на факультетах права Наркомпроса (да, Наркомпроса! и не бесправия, а права!), с 1931 года это стали исправ-труд-отделения институтов Права НКЮ в Москве, Ленинграде, Казани, Саратове и Иркутске. Выпускалось оттуда 70% рабочих и 70% коммунистов! С 1928 года постановлением Совнаркома и никогда не возражающего ВЦИКа еще были расширены и режимные полномочия этих орабоченных и окоммунизированных начальников мест заключения4, - а вот поди ж ты, человеколюбия почему-то не получилось! Пострадало от них миллионов людей больше, чем от фашистов, - да ведь не пленных, не покорённых, а своих соотечественников, на родной земле!

Кто это нам объяснит? Мы не можем...

Сходство жизненных путей и сходство положений - рождает ли сходство характеров? Вообще - нет. Для людей, значительных духом и разумом - нет, у них свои решения, свои особенности, и очень бывают неожиданные. Но у лагерщиков, прошедших строгий отрицательный отбор - нравственный и умственный, - у них сходство характеров разительное и, вероятно, без труда мы сумеем проследить их основные всеобщие черты.

С?п?е?с?ь. Он живёт на отдельном острове, слабо связан с далёкой внешней властью, и на этом острове он - безусловно первый: ему униженно подчинены все зэки, да и вольные тоже. У него здесь - самая большая звезда на погонах. Власть его не имеет границ и не знает ошибок: всякий жалобщик всегда оказывается неправ (подавлен). У него - лучший на острове дом. Лучшее средство передвижения. Приближенные к нему следующие лагерщики тоже весьма возвышены. А так как вся предыдущая жизнь не заложила в них ни искры критической способности, - то им и невозможно понять себя иначе, как особую расу - прирождённых властителей. Из того, что никто не в силах сопротивляться, они выводят, что крайне мудро властвуют, что это - их талант ( "организационный" ). Каждый день и каждый обиходный случай даёт им зримо видеть своё превосходство: перед ними встают, вытягиваются, кланяются, по зову их не подходят, а подбегают, с приказом их не уходят, а убегают. И если он (Бамлаг, Дукельский) выходит к воротам посмотреть, как, замыкаемая овчарками, идёт колонна грязного сброда его рабочих, то сам плантатор - в белоснежном летнем костюме. И если они (Унжлаг) надумали поехать верхом осмотреть работы на картофельном поле, где ворочаются женщины в чёрных одеждах, увязая в грязи по пузо и пытаются копать картошку (впрочем, вывезти её не успеют и весной перекопают на удобрение) - то в начищенных своих сапогах и в шерстяных безупречных мундирах они проезжают, элегантные всадники, мимо утопающих рабынь как подлинные олимпийцы.

Из самодовольства всегда обязательно следует т?у?п?о?с?т?ь. Заживо обожествленный всё знает доконечно, ему не надо читать, учиться, и никто не может сообщить ему ничего, достойного размышления. Среди сахалинских чиновников Чехов встречал умных, деятельных, с научными наклонностями, много изучавших местность и быт, писавших географические и этнографические исследования, - но даже для смеха нельзя представить себе на всём Архипелаге одного такого лагерщика! И если Кудлатый (начальник одной из усть-вымьских командировок) решил, что выполнение государственных норм на 100% ещё не есть никакие сто процентов, а должно быть выполнено его (взятое из головы) сменное задание, иначе всех сажает на штрафной паёк переубедить его невозможно. Выполнив 100%, все получают штрафной паёк. В кабинете Кудлатого - стопы ленинских томов. Он вызывает В. Г. Власова и поучает: "Вот тут Ленин пишет, как надо относиться к паразитам". (Под паразитами он понимает заключённых, выполнивших только 100%, а под пролетариатом - себя. Это у них в голове укладывается рядом: вот моё поместье, и я пролетарий.)