Чтение онлайн

С тех пор я пристально слежу за аукционами, но Швиттерс пока нигде не всплыл. Так что я начинаю забывать про Швиттерса и лишь изредка, когда пишу или читаю, вдруг ни с того ни с сего припомнится мне то Ignis, то хлопанье крыльев Аег, то мое возвращение в поезде, когда мне казалось, что я везу с собой целый мир. А еще реже, в минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю смутно, и мало-помалу мне почему-то начинает казаться, что я еще найду Merzwelt, что он где-то меня ждет и что мы встретимся. Швиттерс, где ты?

ДАР НАПРАСНЫЙ, ДАР СЛУЧАЙНЫЙ

Первый раз в жизни я оказался в Венеции зимой, в благословенное время конца карнавала и начала поста, когда город кажется поздно проснувшимся и ленивым, кебо, с легкими разводами голубизны, хмуро и устало разворачивается над лагуной, и на набережных разливается ощущение покинутости, как разливается снотворное по телу, измученному бессонницей. На улицах почти никого не было, хотя это «почти» было чисто венецианским, но все же это были прохожие, а не обычная для Венеции толпа, и при моей рассеянной задумчивости я вполне мог воспринимать их как легкие декоративные мазки в пейзаже, как стаффаж на венецианской гравюре восемнадцатого века. Во всем чувствовалась пустота, та самая пустота, что наступает после слишком бурно проведенной ночи, когда нет ни желания, ни сил ни думать, ни делать что-либо.

В Венеции никаких дел у меня не было, и город был мне достаточно знаком, чтобы позволить себе бесцельное шатание, не подразумевающее охоту за переживаниями и впечатлениями, - я на короткое время был свободен от обязанности обдумывать что-либо определенное, так что мог просто следовать естественной путанице улиц и собственным желаниям. Раньше Венеция изматывала меня. Три загадочных готических мавра на таинственном Кампо деи Мори, серо-зеленый мраморный орнамент Кьеза деи Джезуити, древние деревья перед Сан Франчес-ко делла Винья, хоры Сант Алвизе, хранящие память о благочестии изысканных патрицианок, раскрашенные святые в нефе И Кармине, похожие на сошедших с ума марионеток, четыре великих святых Себастьяно дель Пьомбо в крошечной церкви Сан Бартоломмео, все эти потаенные красоты Венеции, открывавшиеся мне на каждом шагу, воспринимались как озарение, не давая ни минуты покоя, и обычно на десятый день своего пребывания я так уставал, что всегда был почти даже рад отъезду. Теперь, когда я выработал иммунитет к Венеции, фасады церквей и палаццо скользили мимо, не вызывая приступов нервного возбуждения, - так, только пройдя, страсть может обернуться счастьем.

Я жил у своего приятеля, испанского фотографа с чудесным именем Игнасио, в старом палаццо Градениго з районе Сайта Кроче, в двух шагах от Канале Гранде. Путеводители сообщали, что дворец был построен в 1479 году для Давиде Градениго, резидента Республики на острове Кипр, устроившим брак Катарины Корнаро с королем Кипра, последним наследником крестовых походов. Свадьба была роскошной, невеста - прекрасной, приданое - огромным, так как король сильно нуждался в деньгах, и вскоре Катарина с помощью Давиде отравила своего суженого, после чего Кипр достался Венеции, что упрочило ее господство на Востоке. Катарина стала национальной героиней, а Давиде главой Тайного Совета, и легенды рассказывают, что он так вошел во вкус допросов с пристрастием, что даже брал работу на дом, специально для этого оборудовав несколько комнат. Впрочем, дворец с тех пор переходил из рук в руки и столь часто перестраивался, что теперь весь состоял из причудливых наслоений, ставящих в тупик историков архитектуры.

В квартиру Игнасио можно было попасть, пройдя через незаметный боковой вход с узкой улочки, ведущий в большой внутренний двор, окруженный колоннами. Во дворе, чем-то напоминая крошки белого хлеба из сказки о Мальчике с пальчик, беспорядочной россыпью лежали фрагменты мраморных скульптур, рельефов и саркофагов, наверное, когда-то украшавших сад, давно исчезнувший под застройкой. Раскрошенные мраморы, отмечая путь времени, вели к витой лестнице, о чьем дворцовом происхождении напоминали лишь пропорции, так как она была по-офисному аскетична, выбелена и лишена каких-либо архитектурных излишеств. Столь же аскетично современной была и квартирка моего приятеля, выгороженная из старинной анфилады то ли комнат для слуг, то ли комнат для гостей. Вряд ли Градениго предавался своим радостям в этом этаже дворца, слишком уж он высоко находился, а подобные затеи обычно ассоциируются с подвалами. Венецианцы, правда, отличаются прихотливым вкусом, и Игнасио очень нравилось утверждать, что все происходило именно здесь, в его закутке, в котором от Градениго и его наследников остались только сводчатые потолки, все же остальное было бесстыдно утилитарно, как душевая кабина из прозрачного стекла, с авангардной наглостью вставшая прямо в прихожей. Интернационально безликая, вполне представимая в Нью-Йорке, Москве или Токио, эта квартирка выходила окнами на Рио Марин, и, как везде в Венеции, где звуки подчеркиваются узостью пространства, в открытые окна постоянно лился плеск воды, иногда смешивающийся со звуками шагов редких здесь прохожих.

Осознание того, что плеск воды канала и звуки редких шагов с Рио Марин сегодня слышны так же, как они слышны были сотни лет назад, и что через сотни лет после меня они все еще будут лететь в окно, растворяло рамки времени, и стандартная современность квартиры Игнасио преображалась, включаясь в естественный поток венецианской жизни. Раскрошенные мраморные обломки, витая лестница, сводчатые потолки, безликие белые стены, минималистская мебель, плоское пятно компьютера - все приметы сегодняшнего дня вдруг наполнялись для меня смыслом и, преображенные зимней Венецией, превращались в бесконечно длящийся миг вечности, и не было во мне ни древности, ни современности, лищь легкий и успокаивающий плеск воды в канале.

Игнасио поселился в Венеции лет пять тому назад, будучи относительно молодым и сделав относительно успешную карьеру в гламуре, который он всячески крыл, иногда - весьма остроумно. То, что он снимал для себя, удивляло странной смесью хорошего вкуса и отсутствия воображения. Известность ему принесла сделанная в конце восьмидесятых серия панков на фоне скульптур Кановы, и ничего более свежего ему уже не удавалось придумать. Зато с профессиональными заданиями он справлялся четко и чисто. Как человек умный, он болезненно переживал свою недостаточность, что выражалось в его блистательно злом недовольстве жизнью. Особенно от него доставалось Венеции. Он ругал ее на чем свет стоит, утверждая, что правы были флорентийцы пятнадцатого века, называвшие венецианцев хитрыми лягушками. Что венецианские красоты - это миф для невзыскательных туристов, что особого чувства красоты для того, чтобы понатыкать в воду зданий, не нужно, что Венеция тщеславная дура, потеющая летом от переизбытка туризма, а зимой с жадностью гоняющаяся за дурацкими масками безмозглых бездельников, заваливающихся на карнавал, и что сущность Венеции - ее сувенирные ларьки, представляющие парад-алле кича. Он ненавидел музыку на Сан Марко и толстых идиоток немок, пускающихся в пляс под звуки заезженных неаполитанских песен, венецианскую темень и сырость, полное отсутствие жизни, не вовлеченной в туристический бизнес, наглых гондольеров, завлекающих жаждущих приключений перезрелых американок, бессмыслицу Биеннале и убогость Золотого льва, и цены во всех более-менее приличных ресторанах, рассчитанные на арабских шейхов и ваших новых русских. В Венеции было нечего делать, некуда пойти, ночная жизнь отсутствовала, и мысли, чувства и одежда воняли гнилым провинциализмом. Квартиру в Венеции он купил исключительно из садомазохизма, и жить здесь может только потому, что родной Мадрид еще хуже, испанцы коротконоги, испанки толстозады, и потому, что он часто уезжает по делам в Таиланд или Марокко.

Слышал я его ругань - Grazie a Dio - не слишком часто, лишь в качестве приправы к позднему ужину, так как у него была куча работы, что обеспечивало мне полное одиночество на весь день. Он, правда, позвал меня на одну фотосессию на островке Сан Серволо, в небольшом монастыре, во времена Казановы служившим домом сумасшедших, а теперь превращенным в школу реставраторов. Я с радостью согласился, так как иначе мне бы не пришла в голову мысль туда поехать, а посмотреть, что осталось от этого странного места Европы, часто упоминающегося в воспоминаниях восемнадцатого века, острова умалишенных, разгуливавших на свободе, ограниченной водами лагуны, было интересно. Действительность превзошла все ожидания. На островке и в монастыре не было ничего особенного, но компания из дюжины манекешек всех полов, скатившаяся с пришедшего с опозданием катера, была эффектна до невозможности. Придуманная Игнасио для какого-то его итальянского гламура фэшн-сгори состояла из искусственных шуб невероятных расцветок и underwear для мальчиков и. девочек с акцентом на вышитые пояса для чулок унисекс, сорвавшие аплодисменты на зимних миланских показах. Все называлось Ballo del Pazzi - Бал Безумцев - и было слегка стилизовано под восемнадцатый век, под знаменитые вечера в Бастилии, проводимые аристократами перед казнью. Кастинг проводил сам Игнасио, парни и девки были отобраны им с безошибочным вкусом и точным пониманием итальянского гламура, не обычные стерильные физиономии, а точно соответствующие портретам Лонги и Розальбы Каррьера лица, обсыпанные пудрой, в рокаильных паричках и прическах с искусственными цветами. На фоне жемчужно-серого света зимней лагуны, с маячившей вдалеке специально нанятой гондолой, все это производило сногсшибательное впечатление. Гвалт они устроили страшный, ругались на пяти языках, обильно мазали себя и все вокруг грязью и легко смываемой красной краской, имитирующей потоки крови, кокетничали с молодыми стажерами-реставраторами, присланными наблюдать за тем, чтобы они ничего не разломали, и даже со мной, и вообще устроили такой роскошный сумасшедший дом, что стажеры позабыли о своих реставраторских обязанностях и готовы были сами начать стриптиз под кипарисами. Я от всего этого совершенно одурел, и когда компания решила ехать дальше, на какую-то вечеринку, я попросил меня высадить в начале Канале Гранде, сославшись на дела, которых, само собою, не было.

Было темно и тихо. Я тут же нырнул в лабиринт узких улочек между Канале и Пьяцца Сан Марко, позади фешенебельных отелей, практически всегда пустых вечером даже в разгар сезона. Гламурный галдеж тут же отошел в прошлое, и я снова был со своим чудным одиночеством зимней Венеции, свободный от всего на свете, даже от себя самого. Оказавшись на Калле Ридотто, рядом с палаццо Дандоло, где когда-то был знаменитый игорный дом, я вспомнил скуку современного венецианского казино, теперь расположенного совсем в другом месте, посетителей, похожих на статистов, без малейших признаков страсти на лице, компьютерную проверку паспорта при входе, весь выродившийся маскарад венецианской жизни, столь ненавидимой Игнасио. Неужели вся карнавальная мишура Ридотто Казаковы, таинственность и вседозволенность, азарт и корыстолюбие, дамы в кринолинах и черных полумасках, заслоняющие свои речи кружевными веерами, зловещие фигуры в домино и баутах, что-то шепчущие им на ухо, все это томительное очарование Венеции, проникнутое остроумием, роскошью и сладострастием, не что иное, как сегодняшняя тишина Калле Ридотто, сосредоточенная во мне, и - ничего больше?

Mais mon cheri, ne cours pas, ne va pas si vite, - но мой дорогой, не убегай, не иди так быстро - вдруг позади, в прозрачной темноте узкой венецианской улочки, я услышал французскую речь, и голос, низкий и нежный хриплый женский голос, превративший мою спину в сплошную эрогенную зону. О Господи, если бы хоть раз в жизни подобный голос окликнул бы меня mon cheri! Я не мог не повернуть головы, и как будто поставленная поздним Висконти, передо мной промелькнула незабываемая сцена. Cheri, улыбающийся и счастливый, в небрежно накинутом белом шарфе, полуобернулся к своим спутникам, невозможной красавице с неправильным лицом, в широком сером брючном костюме, и молодому человеку в джинсах, с англизированной ранней лысиной и выражением сжатых губ столь интеллектуальным, тонким и надменным, что оно казалось придуманным модным романистом, подражающим Умберто Эко. Боже мой, бе-локурость cheri, его легкость, его непринужденная свобода были столь совершенны, столь продуманны и столь лишены недостатков, что эта троица, и cheri, и красавица, и интеллектуал казались статистами, нанятыми отелем Бауэр, чтобы разыгрывать сцену из венецианской великосветской жизни, дабы вы, случайный зритель, хранили бы ее в своем сердце всю оставшуюся жизнь, пересказывали ее своим детям, зарождая в их душе мечту увидеть венецианскую сказку своими глазами во что бы то ни стало. Ночь вокруг меня была черна и молчалива, и, быть может, ничего и не было, но, - «Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?..».

Чудные слова Мечтателя из «Белых ночей» Достоевского пришли мне тут же в голову, когда я подглядел, как нищий оборванец, этот фрагмент чужого великолепия. Пожалуй, зимней Венеции с меня уже хватит, можно уезжать хоть завтра, и еще три оставшиеся дня почти лишние в моей венецианской жизни. Не думая о том, куда идти, я оказался около Старухи со ступкой, на Соттопортего дель Капелло, ровно около того дома, из окна которого добрая старушка скинула в 1310 году на голову мятежного Бьямонте Тьеполо каменную ступку, тем самым избавив Сенат от восстания, а себя увековечив мраморной доской и вечной памятью венецианского народа. Именно под этим окном меня неожиданно пронзило чье-то легкое прикосновение к плечу, и передо мной возникла маска, потрясающая венецианская маска, с чудным очерком сомкнутого рта, с манящей чернотой глазниц, с высокими скулами и нежной холодностью искусственного лица, наполовину золотого, наполовину голубого. На маске было широкое домино из золотых и голубых ромбов, и к губам она прижимала палец, а рукой, затянутой в золотую перчатку, приглашала следовать за собой. Ничего не желая соображать, я послушно пошел за ней в полном молчании до ближайшего ресторанчика, где мы уселись за столик. Легким движением маска поднесла руку к лицу, и я увидел Люську, свою давнюю знакомую по московской тусовке, бабу славную, но совершенно невыносимую, что-то там художницу, всегда моловшую несусветную ересь и постоянно выходящую замуж. Я не видел ее лет десять и благополучно не помнил о ее существовании, хотя слухи о том, что она вышла замуж за какую-то нефть, разбогатела и теперь стала страстной поклонницей экстремального туризма, всплыли в моей памяти. При виде ее я не смог разыграть не то чтобы радость, но даже и удивление, но Люська, не обратив на это ни малейшего внимания, тут же принялась молоть чушь о дайвинге в Красном море, Гоа-Гоа, конкурсе культуристов-трансвеститов в Патайе, о том, что в Венеции скучновато, никого уже нет, и что она ужасно любит печень по-венециански. Я печень по-венециански ненавижу, потому что в ней полно жареного лука, маскарадный прикид Люськи в начале поста раздражал своим безвкусием, но как под гипнозом я сидел, смотрел, как она уплетает fegato alia veneziana, и. слушал, слушал, слушал ее бесконечные рассказы, а перед глазами у меня стояла табличка «Наши лушие мака-роные изделия», что на русском языке украшала этот ресторан.