Аркадия
Шрифт:
– Мирея, - огорченно прошипела я, пытаясь вернуть ее туда. Пытаясь заставить ее остаться со мной.
Но она уже не дышала.
Он не двигался.
Он больше не видел меня.
Ее сердце перестало биться.
Ее тело перестало страдать.
И она вернулась в тот дом. В этих воспоминаниях о нас двоих вместе. Навсегда.
Я никогда больше не услышу звука его голоса.
Я больше никогда не слышала его неуклюжего смеха, вдыхала его сладкий, дикий запах, ощущала шелковистое тепло его кожи.
Я больше не видел, как она кривила рот, когда злилась, или ее застенчивый, сдержанный взгляд, когда она хотела, чтобы я ласкал ее.
Я не стал бы чистить ее щеку, больше не брал бы ее на руки, больше не засыпал бы с ее плотным дыханием к моему.
Он улыбнулся мне в последний раз.
Его душа поднялась среди звезд.
Кто-то смотрел на нее ночью, сияя своей ослепительной белизной.
Он нашел бы ее такой же великолепной, как тот тринадцатилетний ребенок.
И, увидев ее как яркий след в небе, там, чтобы править над всем и всеми, он призвал бы ее...
Улыбка рая.
32
Незаменимый
Мы встретимся снова.
Мы встретимся во сне.
Андрас
"Они говорят, что это не само по себе"»
"Я знал. Какое несчастье...»
"Может быть, они передадут его. Он никого не слушает, никогда не остается в своей постели. Он встает посреди ночи, переворачивает вещи, разрывает капельки. Это неуправляемо"»
"Кто-то пытался ... »
"Он не хочет чувствовать себя правым"»
"Они успокоили его?»
«Несколько раз. Но, похоже, ничто не может держать его в хорошем состоянии дольше нескольких часов. Каждый раз, когда он просыпается, он делает большой беспорядок. Как будто он попал в ловушку саморазрушительного цикла, из тех, из которых вы не выходите. Раны продолжают открываться, потому что он не отдыхает. Если так будет продолжаться, они оттолкнут его".
"Но правда ли то, что они говорят? Что это ... то есть сын Йорданова? Этот Йорданов?»
"Черт Возьми, Бренда. Но в каком мире вы живете? Разве ты не видел путаницы внизу? Эти чертовы операторы у входа едва не ворвались сегодня утром! Охрана была усилена по всей больнице, в нее не входит даже булавка. Они все сошли с ума. Я видел, как коллега хлопала волосы в туалете медсестер».
"Боже Мой...»
По телевидению говорят, что арестовали его на семь
стихи о вменяемости. Грязное дело. Он чуть не убил своего сына».
"Но как сейчас мальчик? Они послали терапевта?»
"Он не хочет говорить. Он не хочет ни с кем разговаривать"»
"Ну, он все равно будет расстроен... вся эта кровь на Земле, отец в наручниках ... я понимаю, почему тебя попросили присмотреть за ним...»
"Он ничего не делает, кроме как спросить о ней...»
"Она? Кто она?»
"Да ладно тебе, девочка. Это ... ты знаешь. Ту, которую они нашли рядом с ним"»
«Ох…»
"Мы пытались объяснить ему все пути, но...»
Я перестал их слушать.
Они продолжались довольно долго.
Я не слышал никаких других звуков, по крайней мере, до тех пор, пока в какой-то момент не услышал шаги одного из них, уходящего и оставляющего другого в покое.
Ручка опустилась. Появилась женщина средних лет в мундире, с двойным подбородком и мышино-седыми волосами, стянутыми в хвост; она сделала шаг, но замерла, когда скрестила на себе уже устремленные на нее глаза.
Он нашел меня на ногах. Прислонился к распахнутому окну, скрестив руки на груди. Взгляд, который был моим еще одним актом непослушания и больничным халатом, который заставил меня выглядеть как сбежавший из психиатрической больницы.
"Вы знаете, что отсюда все слышно?- Мой голос прорезал тишину, как острый клинок. Фрэнсис, моя любопытная, сплетничающая медсестра, которая любила трахаться с кем угодно, смущенно фыркнула и попыталась вырваться из-под меня, снова разозлившись.
"Я уже говорил ему это миллиард раз! Он должен отдыхать! Не заставляйте меня снова вызывать слежку!»
"Это ты мой наблюдатель, не так ли?»
"Это больница! Вы меня поняли? Она не может поступить так, как ей угодно!»
Один Бог знал, насколько он прав. В прошлый раз он поймал меня, закуривая сигарету, и испугался, но я остался наблюдать за ней остроумными глазами и пожирающим лицом, охваченным почти свирепым вызовом.
Я не сотрудничал. Я не был хорошим пациентом. Если бы меня не пнули в задницу, это было бы только потому, что там происходил бордель конца света, и профессиональная этика врачей требовала защиты пациентов. Даже самые глупые.
"Господин Йорданов!"Рев журналистов снова ворвался в открытое окно моей комнаты на первом этаже. Они уже несколько дней осаждали стоянку, и я обернулся, чтобы посмотреть на них через плечо. "Сюда! Господин Йорданов, одно слово!- Прошипела я несколько слов, одно красочнее другого, но на этот раз я просто показал им средний палец.
"Ведите себя как взрослый!- продолжала кряхтеть Фрэнсис, стареющая с глазу на глаз от усталости, стоящей за мной. "И закройте это чертово окно!»
Я сделал, как он сказал. Я замолчал и снова повернулся к ней; но именно в этот трагический момент я заметил, что ее руки сжаты не меньше, чем ручки инвалидной коляски.
Я уставился на нее так, словно хотел разорвать ее между пальцами.
"Теперь ты не будешь ожидать, что я сяду там".
"Ее ждут новые повязки. Вы помните, что он госпитализирован из-за травмы, не так ли? Что ей наложили двадцать пять швов? Или нет?"- хмыкнул он.
Я задержался, изучая эту металлическую ловушку с наклонившимся лицом, затем поднял взгляд на ее ожидающее выражение, где-то между гневом и раздражением.
Frances, Frances, Frances…
Маленькая Фрэнсис.
Она напряглась, когда я показал ей наглую улыбку. Я оторвался от стекол, из которых входило июньское солнце, медленно двигаясь в его сторону. Спокойный, уверенный шаг, изученные движения догнали ее, как послушную ярмарку, которую она не упускала из виду ни секунды. Я остановился прямо перед ее морщинистым лицом, нависая над ней не раз. Она могла быть моей матерью, но это не помешало мне обратиться к ней низким, соблазнительным голосом.
"Я все твое, Фрэнсис".
Он стал неловким паоном, указал пальцем на меня и попытался выстроить в ряд две яростные фразы. "Не пытайтесь меня обмануть. И уберите это выражение с лица".
Конечно, я этого не делал. Я продолжал улыбаться ей и сидел, как хороший пациент. Один на месте.
Тот, кто не шутил.
Я даже вздрогнул.
Этот поклон, который они накинули на меня, натягивал на плечи и чесал меня повсюду, но я оставался хорошим, когда она отодвигала стул и в следующее мгновение носилась вокруг меня, как будто я была ее домашней песчанкой. Надо было сказать, что у нее завидная сила: я весил как минимум вдвое больше ее, и я не чувствовал, как она тащится ни на секунду.