Чтение онлайн

— Муравьи, — сказал он. — Таежные муравьи, стало быть… — Покачал головой; вновь смотрел под ноги, а взгляд гулял далеко где-то за пределами кабинета, полярной ночи и холода острова Шпицберген. — Интересный народ, язви… Часами можно сидеть у муравейника — наблюдать, — говорил, вспоминая. — У них есть свои дороги, по которым они ходят. Муравьи-то. И лишь по ним, стало быть. По этим дорожкам. Правила движения соблюдают: правой стороны придерживаются, дьяволы. Собьется какой — первый встречный остановит его. Станут на задние лапки, нос к носу, поговорят о чем-то, и тот, который нарушил, уж по правой стороне начесывает… Весь день эдак трудятся. Строят, должно быть. Иглу хвои, сухие стебельки доставляют… Перед дождем забираются в норы. Закрывают входы за собой, и так, что не разыщешь. Норку-то. Увидишь: муравейник закупоренный — надобно и самому хорониться: дождь будет… А разворотишь муравейник — потеха. Часть муравьев тут же выбегает наружу: зады кверху, дьяволы, и — струю. Ее не видно в тени. Однако. Ежели солнце — горит радуга. Моча кислая и, видимо, ядовитая. Подставишь ладонь — влажная; понюхаешь — одуреешь… Интересно? — спросил Батурин и полез было в карман за папиросами, но посмотрел на Новинскую — передумал; улыбнулся откровеннее.

То, что Батурин запомнил урок — не решился вновь закурить в кабинете, — возвратило Новинской уверенность. Она лишь теперь увидела, как начальник рудника улыбается: мягко, доверчиво, как-то по-свойски, впервые увидела.

— Интересяо, — ответила на вопрос.

То, о чем Батурин рассказывал, было и впрямь интересно. Новинская до сей поры жила в городах: асфальт, булыжник и высокие стены домов скрыли от нее многое на земле. Батурин рассказывал:

— У моей матушки ревматизм был, стало быть. В правой руке. Тем и спасалась, что этими муравьями. Закатает рукав выше плеча, платок подоткнет — сунет в муравейник руку: черная сделается — муравьи обсядут. Подержит матушка эдак руку на муравейнике минуты три-четыре — и готово: ревматизма как не было… М-да-а-а… Интересно?

Такой болтливости Новинская не ждала от Батурина и не слышала от других, чтоб начальник рудника мог сказать больше двух фраз, если говорил не о деле.

— Интересно, — сказала она.

Вспомнила: когда Батурин сидел за ее столом, навалившись грудью, руками, стол показался ей неожиданно маленьким. Подумала: «А больничный халат, пожалуй, не налез бы на него поверх пиджака…» Да и весь он, со своей манерой разговаривать, был какой-то… недотесанный добела, словно только что выломился из бурелома… Но к чему он все это, трудно было уловить. Что привело его в больницу?

— М-да-а-а. — продолжал Батурин, — Берут, стало быть, пустую бутылку, втыкают в муравейник горлышком кверху, чтоб срез горлышка приходился на уровень муравейника. Она стоит эдак час, другой. Полная набивается. Ровно напрессованная. Муравьи-то шаволятся… Потом эту бутылку в печь. В русскую печь, стало быть. Протопят печь, вычистят — и туда. Муравьи прожарятся маленько — вынимают… Сжимают узелок, сжимают… Специальный пресс для этого ладится… Из тряпочки масло капает… Из бутылки муравьев эдак граммов сто и накапает… Встречается, однако, масло и в муравейнике…

— Муравьиная кислота, — заметила Новинская. Из окна не дуло: оно было хорошо заклеено по всем щелям, и форточка была закрыта, но на дворе был мороз, и от стекол спине было холодно. Новинская отошла от окна.

— Стало быть, кислота, — согласился Батурин. — Прохватит поясницу деду какому: «Ну-ка, Аленка, подай маслица муравьиного…» А оно, язви его, впитывается в кожу — само влазит… Первое средство от всех болезней… Тем в Барзасе и лечатся. М-да-а-а… — покачал головой Батурин. — Тайга… Барзас… Родимый край… Отшумела, однако, в тайге и моя молодость… Белка, рысь, косачи, муравьиное масло, — тяжко вздохнул он. — Тайга, одним словом.

И опять Батурин пощупал папиросы в кармане, поднялся с топчанчика на ноги.

— Интересно? — спросил, вновь улыбнулся, мягко доверчиво.

— Интересно, — ответила Новинская; кажется, поняла, зачем пришел Батурин в больницу. — А у нас в аптеке нет муравьиной кислоты, — сказала, тоже улыбнулась. — К сожалению, нет…

— Стало быть, жаль, — сказал Батурин, стянул халат с плеч. — Ты, однако, никому, — предупредил он, — насчет этого, — покрутил халатом, накрутил его на руку, — что я здесь…

Новинская растерялась: почему «ты», а не «вы»?

— Никому не скажешь, — продолжал Батурин, опуская на топчанчик халат, свернутый в ком, — стало быть, расскажу еще сказочку, — пообещал так, словно они были знакомы давно, близко, теперь восстанавливал отношения, подморгнул: — Не менее интересную…

Новинская невольно посмотрела на дверь в перевязочную — съежилась: там могла быть Лена, еще кто-то. — если услышат, как Батурин разговаривает с ней…

— Никому, стало быть, — повторил Батурин, опустив халат. — Добро?

Новинская перевела взгляд на Батурина, не знала, что сказать, сделать, — щеки горели.

— Вот и ладно, — понял её по-своему Батурин, повернулся, не торопясь вышел, осторожно прикрыв дверь.

«Почему «ты», а не «вы»?! — Новинская вновь посмотрела на боковую дверь, приложила ладони к щекам. — Кто ему давал повод разговаривать со мной?.. — возмутилась она запоздало. — Так?!»

В перевязочной — слава богу! — никого не было.

Возмущение не укладывалось, щеки горели. Новинская поняла, что не сможет успокоиться, пока не выскажет Батурину в глаза все, что о нем думает: пусть не позволяет себе!.. Она — главврач на Груманте. Замужняя женщина… Но толковые мысли, как водится в таких случаях, приходят поздней — Батурина не было уже и в больнице. Новинская переобулась второпях, сбросила халат, накинула шубку, шапочку надевала уже на веранде.

Батурина не было и в административно-бытовом комбинате: он ушел в шахту.

Новинская вернулась в больницу; из своего кабинета искала Батурина по телефону — нашла: он был в разведывательном ходке у Гаевого.

— Константин Петрович, — начала она твердым голосом, решительно, лишь Батурину передали трубку, и он спросил: «Чего там стряслось?» — Это возмутительно, Константин Петрович! — отпустила тормоза Новинская, которые сдерживала до сих пор, но вспомнила, что их разговор может услышать дежурившая по коммутатору, да и Батурин мог быть не один возле аппарата, сдержала себя. — Ну ладно, — сказала она, смиряясь, чувствовала, что может разреветься с досады. — У вас поясница болит или ревматизм? — спросила о том, что ее мучило до сих пор как врача.

— Чего-о-о? — удивился Батурин. Новинская повторила вопрос. Трубка долго молчала. Слышалось лишь сопение, нарастающее.

— У Батурина нет поясницы, — прозвучал наконец раздраженный ответ. — До ста лет, стало быть… нет! — рявкнул Батурин. В трубке трещало. — Все?!

Новинская не знала, что сказать еще, что сделать. В трубке щелкнуло.

— Константин Петрович…

Новинской не ответили… Минут через пять позвонила дежурная по коммутатору Зинаида Ивановна.

— Начальник рудника велел передать, Раиса Ефимовна. «Ревматизм был у моей матушки», — сказал он. Вам велел передать… Вы не обращайте на него внимания, Раиса Ефимовна: с ним часто бывает…

К вечеру мороз спал. Вечером на Грумант, на остров нашли облака — закрыли луну; спрятались звезды. Небо, все вокруг сделалось черным. Из ущелья Русанова дохнул ветерок — побежала поземка. А ночью на Птичке зазвонил телефон. Новинская не спала. В комнате, словно внутри барабана, бряцала посуда на кухне, дрожала на стене тень абажура. Романова вызвали в административно-бытовой комбинат: в кабинете Батурина собиралось спешно начальство. Новинской сделалось боязно оставаться дома одной-единой на все этажи и комнаты Птички, — быстро оделась, накинула шубку, ноги спрятала в катанки, привезенные из Москвы, впервые вынутые из чемодана. Еще в коридоре она уцепилась за руку Романова.