Чтение онлайн

С этими словами он склонился к её лицу и впился в её губы жадным поцелуем. Алина в удивлении открыла рот, позволяя его губам с горьким вкусом кофе много вольности. Он сложил ладони на её пояснице, притянул ближе и медленно скользнул языком по её дёснам, вызывая острый приступ головокружения.

Как и обещал, он приподнял Алину над землёй, затем немного покружил, всё углубляя поцелуй, воспламеняя каждую клеточку в глупом отзывчивом теле, и поставил обратно на землю. Губы Демона сместились к щеке.

— Медленно чуть приоткрой глаза и посмотри, — шепнул он и с небывалой нежностью, какую вообще от него не ожидаешь, прошёлся губами вдоль лица от уголка губ к мочке уха.

Алина буквально заставила себя игнорировать происходящее и слабо приоткрыла веки.

У распахнутой настежь калитки, ведущей в глубину школьного двора, прохаживался незнакомец. На вид ему было лет двадцать с небольшим — коренастый молодой человек, словно отлитый из тёмного металла. Тёплая куртка неопределённого синего оттенка и мятые брюки придавали его облику что-то тревожно-неприкаянное. Лицо его, округлое и невыразительное, хранило следы бессонных ночей. Между густых, сросшихся на переносице бровей залегла глубокая складка, выдавая внутреннюю борьбу и тревогу.

Карие глаза, маленькие и бегающие, словно искали пути к отступлению, а в их глубине таилась какая-то мрачная тайна. Прямой нос с лёгкой горбинкой и крупный рот с тонкими губами, где верхняя заметно уступала нижней в полноте, придавали лицу выражение одновременно жалкое и настороженное.

Волосы, тёмные и редкие, падали на лоб неаккуратной чёлкой, будто их не касалась расчёска уже несколько дней. На висках проглядывали залысины, а под глазами залегли тёмные круги, похожие на синяки. На левой щеке багровел свежий шрам — словно кто-то провёл по коже острым ножом.

На правом запястье виднелась размытая татуировка, смысл которой оставался загадкой. Его фигура, приземистая и ширококостная, казалась напряжённой, словно натянутая струна. Сутулые плечи и неуверенная, шаркающая походка выдавали в нём человека, привыкшего прятаться и таиться.

Нервные, резкие жесты указывали на внутреннее беспокойство, а мимика, напряжённая и неестественная, то и дело озарялась вымученной, неискренней улыбкой. В руках он держал старую спортивную сумку, а на шее был повязан потрёпанный шарф, словно позабытый с прошлой осени.

Грязные кроссовки и мятые брюки говорили о его небрежности и безразличии к собственному виду. Потрёпанная одежда словно кричала о бесцельно прожитых днях и ночах, проведённых в сомнительных местах. Из-под куртки виднелся мятый воротник рубашки, давно потерявшей белизну.

На рукавах темнели въевшиеся пятна, происхождение которых оставалось загадкой. В складках одежды, казалось, затаилась пыль множества дорог и тёмных углов. Его руки выдавали привычку к скрытности и осторожности. Короткие пальцы с обломанными ногтями нервно теребили что-то невидимое, словно пытаясь унять внутреннюю тревогу.

Вокруг него витало ощущение заброшенности и одиночества. Словно он был призраком, случайно забредшим в этот школьный двор. В его присутствии воздух тяжелел, наполняясь предчувствием чего-то недоброго. Даже тени, казалось, отступали от него, не желая касаться его фигуры, окутанной аурой мрака и тайны.

Он беспечно прохаживался вдоль калитки, но в этой беспечности чувствовалось напряжение натянутой струны, готовой в любой момент сорваться и нанести удар. Его присутствие нарушало привычную гармонию школьного двора, добавляя в неё нотку тревоги и опасности.

Вокруг него мерцало странное, неестественное сияние — будто отблески гнилушек в тёмном лесу. Это был не свет, а его жалкое подобие, искажённое и извращённое, как и сама его сущность. Сияние это было грязным, мутным, словно отражением болотной жижи. Оно менялось, точно ртуть в колбе: то тускнело, то вспыхивало зловещими отблесками, выдавая его истинные намерения.

В этих всполохах читалась угроза, затаённая злоба, готовая вырваться наружу в любой момент. Каждый оттенок этого призрачного света был пропитан мерзостью, как его душа — пороками.

Жёлтые блики напоминали гнойные нарывы, зеленоватые отсветы — плесень на стенах заброшенного дома, а багровые вспышки — свежую кровь.

Это сияние не согревало, а замораживало душу, не освещало путь, а заманивало в тёмные лабиринты обмана. Оно было подобно отражению луны в луже нечистот — красивое лишь на первый взгляд, но осквернённое изнутри. И чем дольше смотришь на это призрачное свечение, тем отчётливее понимаешь: оно — порождение тьмы, воплощение зла, заключённого в человеческом облике.

Паренёк продолжал стоять. Демон словно увлёкся своим занятием и уже вовсю елозил губами по шее. Алина разрывалась на части между охотничьим азартом и тем обещанием блаженства, которое требовало наплевать на обстоятельства.

Неожиданно к коренастому подошла девчонка лет восьми с огромным розовым ранцем за спиной. Паренёк протянул ей руку, но второклассница как-то вся сжалась и спрятала руки в карманы. Мерзавец что-то сказал. Однако охотников и жертву разделяло довольно приличное расстояние, чтобы расслышать его реплику.

— Сань, включайся в происходящее, — сама того не желая, Алина аккуратно оттолкнула от себя Демона. — Он что-то сказал, я не поняла, что.

— «Хватит дуться», — эхом повторил Демьянов. — И что-то насчёт обещания слушаться.

Он тоже сфокусировал взгляд на фигуре преступника.

Они разомкнули объятия, взялись за руки — по инициативе Демона — и якобы продолжили прогулку. Впереди них шли паренёк и девочка.

Его походка резко преобразилась, из шаркающей и неуклюжей стала неторопливой, даже ленивой, но в этой лени чувствовалось превосходство, словно он знал что-то такое, чего не знала малышка. Он шёл, засунув руки в карманы, слегка покачиваясь из стороны в сторону, будто наслаждаясь своей властью.

Рядом, стараясь держаться на почтительном расстоянии, семенила его младшая сестра — худенькая девочка лет восьми. Её плечи были напряжены, а маленькие ручки теребили лямку рюкзака.

Демон дословно воспроизводил каждое сказанное им слово.

— Ну что, сестричка, — протянул гаденыш с притворной заботой, — не замёрзла?

Девочка молча покачала головой, избегая его взгляда.

— А я вот беспокоюсь о тебе, — продолжал он, словно не замечая её страха. — Ты же знаешь, как я о тебе забочусь.