Чтение онлайн

— Цабэ, проклятые! — в ход пошел кнут.

Но было слишком поздно: повозка катилась по самому краю уходящей далеко вниз отвесной стены оврага, ещё немного — колеса сорвались в прорву, короб слетел вместе с бочками и, цепляясь за рыхлые глиняные выступы, полетел на дно оврага.

— Прыгай, Юра! — успел крикнуть я другу.

Сам тоже перемахнул через правый борт в последнюю минуту, едва не упав в овраг. А волы, как ни в чем не бывало, потянули остаток бывшей повозки к скирде — главной виновнице катастрофы.

Обследовали овраг. Несколько дней назад прошел дождь, оставив на дне оврага жидкую грязь. Далеко внизу чернел короб и возле него белели днища бочек. Мы решили посмотреть, целые ли они, нашли удобное место и осторожно по склону спустились на дно оврага. Осмотрели груз: бочки были целые, — рассыпавшись веером, они позастревали в густой, вязкой жиже. Вытащить их наверх мы вдвоём не смогли. Оставив Юру на месте происшествия, я пошел в лагерь за помощью. Ещё издали заметил возле склада начальника лагеря, он тоже увидел приближающегося «экспедитора» без груза.

— Что случилось? Почему без повозки? — встревожился он.

— Все на месте. Мне нужно человек десять ребят, — и я рассказал о случившемся.

Через несколько минут отряд юношей с вожатым Толей Пампу, вооружившись длинной веревкой, прибыли на место аварии. Часть ребят спустились на дно оврага, они обвязывали бочки веревкой, а остальные наверху вытягивали их и откатывали в сторону, пыхтя и выкрикивая: «Раз, два — взяли!» Последним вытащили короб.

— Цепляй и волов — вытащим! — шутили ребята.

Работа затянулась до вечера, в сумерках мы помылись в реке и отправились на ужин.

— Ну, как, экспедитор, здоровье? Не болят косточки? — шутил утром Гурий Григорьевич.

— А чего бы им болеть? — не совсем понял я.

— Скажи правду: ты на бочках летел, или они на тебе?

— Совсем не так: я выпрыгнул на другую сторону, а Юра ещё раньше. Если бы мы не выпрыгнули, так, наверное, косточек не насобирали, там высота — метров пятнадцать.

— Ну, всё — убедил, убедил, — продолжал улыбаться начальник.

Он похлопал меня по плечу и уже серьезно сказал:

— Считай, повезло нам с тобой, просто — повезло! Нужно впредь быть осторожным, избегать случайностей!

Его широкая ладонь ещё раз коснулась моего плеча.

Это был высокий статный юноша, русоволосый, с красивым лицом. На верхней губе упорно пробивался тёмный пушок. Харьковчанин, его тоже не отпустили домой, и он оставался вместе со всеми. Его я запомнил ещё с Нижнего лагеря. На Дону ему поручили лодки и команду осводовцев. Крепкий и выносливый физически он часами мог грести против течения и, казалось, не уставал. Дружил он со всеми, быстро уживался с новыми ребятами, его уважали за прямой, открытый характер, весёлую натуру. Иногда он бывал грубоват. Вечерами, когда до отбоя ещё было время, Гена собирал ребят и организовывал хор.

— Начинай, Лёша, нашу украинскую.

— Какую?

— Давай «Хмелю».

К ним подсаживались ребята из других палат и звучал импровизированный хор. Пели «Розпрягайте, хлопцi, коней», «Ой, у полi вiтер вiе», «Ой, у лузi», но больше других Гена любил песню «Стоит гора высокая». Его лирической душе импонировали песенные картины природы родной Украины, на земле которой теперь гремела военная гроза, лилась кровь. Мягко напевая, он глубоко задумывался, прислоняясь к товарищу. Вскоре к ним стали присоединяться эстонцы и белорусы, молдаване и поляки, многим из них эти мелодии были знакомы, а слова они выговаривали на свой манер, а больше — по-русски.

С украинскими песнями чередовались артековские, песни гражданской войны. Две Вали — Мирошниченко и Трошина начинали:

Хор мальчиков подхватывал:

После пения на вечернюю линейку шли возбуждённые, напевая любимые мелодии. Такие творческие вечера очень сближали и сплачивали ребят. Мы всё больше проникались уважением к её организатору — Гене.

Однажды мы наблюдали его очень разгневанным. Было это так. Дорохин организовал перевозку молока с подсобного хозяйства на лодках осводовцев. Случилось так, что в одной лодке ехали Дорохин, я с Геной на переменки на вёслах, на корме устроилась Ядвига Блажиевская — пионерка польской национальности. Она хорошо пела, но была гордой девочкой.

Гена старался изо всех сил, чтобы засветло добраться в лагерь. Завязался разговор:

— Ген, не брызгай вёслами, пожалуйста! — требовала Ядвига.

— Давай поменяемся местами! — предложил Гена.

— Я не умею грести.

— В таком случае, милая, терпи, — нужно торопиться!

— Какие эти мужики грубые!

— Какие эти девчонки гонористые! — в тон ей отвечал Гена.

— Поляков не бывает без гонора, это… как сказать… — это присуще им.

— Ты, в первую очередь, — артековка, а потом уж — полячка.

Ядвига постепенно заводилась. Она бросала острые взгляды, кусала губы:

— А ты, в первую очередь, — хохол упрямый, а не артековец!

Гена очень, казалось, спокойно ответил:

— А ты не оскорбляй, а то выброшу в речку!

Дорохин не выдержал:

— Геннадий, прекрати спор! Неужели вам не о чем больше говорить?

— Да что он понимает — холоп несчастный!

— Ну, знаешь… — рванулся к ней Гена и, не удержавшись, дунул в неё слюной. Капля попала девушке точно в глаз.

— Пся крев! — выругалась Ядвига.

Лодка разворачивалась к берегу. Ядвига схватилась со своего места и стремглав бросилась в реку.

— Куда ты, ненормальная! — хотел достать её за руку Дорохин. Ядвига почти по шею в воде упорно брела к берегу.