Чтение онлайн

— Самогонкой! — подсказала Гмыриха, сидевшая на лежанке, где она пряла шерсть.

— Именно! Разве Лука не был выпивши? А пьяному море по колено.

— Сами виноваты, батя, — отозвался Олекса, стоявший у порога. Он еще не разделся, войдя со двора. Отец оторопел от такой дерзости. — В кои веки с хлопцами выпью, так и то ругани потом…

— Сопляк! Да я в твои годы и не нюхал ее!

— Не то время было.

— Видишь! — возмущенный, обратился Гмыря к Диденко. — Чем голову этим дурням забил! Напялили отцовские чумарки, понашивали на шапках красные торбы. Чем не казаки! А как до дела дошло… Да чтобы я… чтобы у меня ружье выхватили из рук!..

— Отберу! Еще и морду набью! — задетый за живое, разгорячился Олекса. — Вот после обеда с хлопцами и пойду.

— Сейчас иди, а не после обеда. — И не то серьезно, не то шутя отец добавил: — До обеда злее будешь. Может, и в самом деле в морду заедешь.

— Скажешь! — возмутилась Гмыриха и наказала Лукии, жене старшего сына Саливона, который еще где-то воевал, накрывать на стол.

Диденко, чтобы не оставаться на обед, заторопился покончить со своим делом, по которому пришел. Но Гмыриха, не дослушав его, сказала: оно бы и можно, мол, но свою дочь на святки ждут (Марьяна учительствовала верст за двадцать от дома), и этим, собственно, и предрешила ответ. Потому что, когда Павло сказал, что это всего на несколько дней, выставлять другую причину было уже неудобно. Разве что в форме предупреждения.

Гмыриха начала было еще что-то про неисправную печь, но Архип Терентьевич остановил ее: два-три дня, мол, и с дымком пожить можно. А куда же деваться образованной женщине?

— Да, может, в благодарность за это и Трофимку нашего не так часто за уши будет драть. Когда и пропустит. Другого кого выдерет! Ну, а в городе что слышно?

Диденко отговорился тем, что спешит, а вечером, как приведет Ивгу Семеновну, расскажет обо всем подробно.

Когда Павло вернулся домой, ребятишки уже высыпали из школы. Мать спала. Степанида убирала в маленькой комнате. Поэтому Веруньке и Ивге Семеновне пришлось накрывать стол к обеду. Обе в фартучках, весело переговариваясь, они это делали умело и охотно.

— А где отец?

— Еще в классе. С безобедниками, — ответила Верунька.

Не удивительно, что именно с этой темы и начался разговор.

— Скажи, папа, — спросил Павло, как только Макар Иванович сел за стол, — как в тебе сочетается «непротивление злу» с этими твоими «без обеда»? Разве это не насилие — посадить под замок мальчишек, когда они всеми своими помыслами сейчас на пруду, на катке?

— По шаблону мыслишь, сын, — добродушно ответил Макар Иванович. — Несчастные люди! Как вобьют им с детства в голову предрассудки, так всю жизнь, как колодники, таскают их… Какое же это насилие, — после небольшой паузы, собравшись с мыслями, продолжал он, — если я просто открываю им глаза на недостойность поступка (дело касалось драки во время большой перемены) и подвожу их к самоосуждению? Да еще подскажу им, как это самоосуждение сделать более эффективным.

— Поморить себя немного голодом?

— Именно так. На голодный желудок голова яснее и сердце доступнее для чистых чувств.

— Но это противоречит физиологии, — вмешалась в разговор Ивга Семеновна. — Голодной куме хлеб на уме.

— В этом-то и беда наша, что физиологию возвели в кумир. А вспомните, кстати, вы уже приводили пример из Библии. Тридцать суток в пустыне, дикий мед и акриды. А вернулся потом к людям с такими великими мыслями, что они уже без малого два тысячелетия владеют умами и сердцами человечества.

Павло только усмехнулся, услышав отцовский аргумент.

— Но какие нервы нужно иметь, Макар Иванович, — сказала Ивга Семеновна, — чтобы в каждом отдельном случае так возиться! Нет, я не смогла бы. Тем более что существуют уже проверенные в педагогической практике способы.

— Розги? Или линейка?

— Не обязательно такая крайность. Но, скажу откровенно, до сих пор у меня как редкое исключение проходил урок без того, чтобы не поставила кого-нибудь в угол, а то и выставила из класса.

Макар Иванович и ложку положил.

— Э, нет, уважаемая Ивга Семеновна, — смягчая улыбкой резкость тона, сказал он. — Давайте договоримся с самого начала: никаких наказаний! И вообще в чужой монастырь, как говорят… Обращайтесь ко мне в каждом отдельном случае. Ведь вы, как перелетная пташка, месяц-два пощебечете у нас, да и улетите! А мне, — закончил он шуткой, — мне с ними, может, и детей придется крестить.

— Боюсь, что слишком часто придется надоедать вам, — усмехнулась Ивга Семеновна. — Если даже сегодня… Только ради первого дня и сдержалась. А то так и вылетел бы у меня за дверь…

— Кто? — встревожился Макар Иванович.

— Как его фамилия, Веруня?

— Гармаш Кирилко.

— Да это же один из лучших учеников в классе! — еще больше удивился Макар Иванович. — Что же произошло?

— Расскажи, Веруня. Тебе, я вижу, больше поверят.

И девочка охотно, как на уроке, стала рассказывать:

— Ивга Семеновна сказали нам: если хорошо будем учиться и не будем баловаться, на рождество елку для нашего класса устроят. И задали нам повторить все стихотворения, где про зиму. Кирилко поднял руку. «Что тебе?» — «Я знаю одно очень хорошее стихотворение про зиму». Ивга Семеновна велели ему, чтобы рассказал. Он и начал:

— Стой, доченька. Ты что, все стихотворение хочешь нам прочитать? Не стоит, мы его помним.

— Нет, я не все. Я только эти две строчки, которые Кирилко успел прочитать. А тут его Ивга Семеновна и остановили: «Хватит!» И посадили его.

— Один из лучших декламаторов! — продолжал удивляться Макар Иванович.

И тогда Ивга Семеновна взялась сама все объяснить:

— Я не поэтому, Макар Семенович. А просто не сочла целесообразным, поскольку преподавание ведется на украинском языке, приплетать сюда и русский. Просто чтобы не калечить и тот, и другой язык. Так и ученикам объяснила. Но, как видно, мое объяснение Гармаша не удовлетворило. Сев на место, он что-то тихо сказал своему соседу по парте, отчего тот фыркнул на весь класс. Сначала меня это только заинтересовало. Действительно — ну что он мог такое смешное сказать?! Стала расспрашивать его. Но сколько ни билась… И это ослиное упрямство — ни разу даже головы не поднял — едва не довело меня…

— Нет, нет! — перебив ее, решительно заявил Макар Иванович. — Мы об этом договорились: никаких дамских истерик! Оставьте их для своей внешкольной работы. И для партийной. Там это будет как раз кстати. Павло говорил, что вы тоже эсерка.

Обиженная Ивга Семеновна промолчала. Она и так уж едва сдерживала себя, чтоб не сказать резкого слова этому, как выясняется, просто невыносимому старику.

— А что, — не выдержала наконец она иронической усмешки, застывшей на лице Макара Ивановича, — вас это удивляет?

— Не то чтобы удивляло, а смотрю вот и думаю: что вам Гекуба и что вы Гекубе? — ответил Макар Иванович. — Имею в виду не только вас, Ивга Семеновна, а и своего Павлушу тоже. Ну, да Павло хоть карьеру себе на этом делает: Славгород — Киев — Париж. А вы? Ветровая Балка для карьеры неважный трамплин. Разве что…

— Слушай, отец…

— Послушаю и тебя, а пока помолчи! — нахмурившись, оборвал сына Макар Иванович и снова обратился к Ивге Семеновне: — Кстати, с помещиком Погореловым вы, наверное, хорошо знакомы? Это ведь свояк Галагана Леонида Павловича?