Чтение онлайн

— Диденко?! — догадался Артем и все же спросил для большей уверенности.

Влас ничего не ответил. Так, будто и не слышал вопроса. Помолчал чуть и продолжал рассказывать:

— «Ну, и зачем же ты вышел, дурень? — спрашиваю. — А если узнает кто?» Махнул рукой: «А черт с ней, с такой жизнью! Было бы чем… Пробовал стеклом вену перерезать, не вышло. (И впрямь рука забинтована.) Ну так измучился, Влас! Так из сна выбился, что о смерти мечтаю: вот уж отоспался бы!» Спрашивает, нет ли самогона у меня. Затем, мол, и пришел. Не для пьянки, а вместо снотворного. Было у меня немного в бутылке первачка, еще от свадьбы осталось. Разбавил до нормального градуса, чтоб не сжег хлопец внутренностей. Аж задрожал, бедняга. Спрятал бутылку за пазуху под свитку. Собрался идти и уж от порога: «Влас, а нельзя ли у тебя хотя бы эту ночь? За все ночи отоспался бы!» Груня постелила ему. Но сна не было. И «снотворное» принимал. Промучились ночь всю до рассвета. А тогда провел через парк его до самой школы… Вот и все мое преступление. А в тот же день Теличка с двумя своими архаровцами в хату. Как видно, Верка слышала через стену иль, может, видел кто. «Ну, веди — показывай, где ты прячешь их? Не знаешь, кого? Юнкеров?» — «И в глаза, говорю, не видел!» Вот так и держался до самого конца, — что уж они со мной ни делали! Пока через месяц уже тут, в Славгороде, не крикнул тюремный надзиратель в камеру, чтоб выходил с вещами.

— Да, история! — сказал Артем после паузы. — Теперь мне понятно, как ты снова в генеральские объятия попал. С Горпиной вместе.

— А интересно, что ты, Артем, сделал бы на его месте? — заступилась за мужа Горпина.

— Это я не в укор ему говорю, а скорее сочувствуя.

— Про «объятия» я попервах и не думал, — снова заговорил Влас. — Вышел из тюрьмы к вечеру. Где же ночевать? — первая забота. Думал на вокзал пойти, но побоялся сыпняка. Тогда и вспомнил дружка своего Кузьму, галагановского кучера. К нему и подался.

О том, чтобы возвращаться на житье в Ветровую Балку, у него теперь и мысли не было. На этот раз Теличка не доконал, так доконает в другой раз! Нужно как-то в городе устраиваться. Переночует у Кузьмы, а утром мотнется по городу, может, пока что хоть подмастерьем у какого-нибудь сапожника. А потом и Горпину заберет. Тоже где-нибудь устроится, хоть на поденную. Но куда заберет? Кабы ж хоть угол какой!.. С такими думами и пришел он тогда сюда, на Дворянскую. Оказалось, что Кузьмы уж тут нет. И какие-то люди незнакомые, две семьи живут в доме. А господ всех — и хозяев и гостей — в две комнаты переселили. Повернулся идти прочь, да тут же, на счастье, встретился с барышней! Обрадовалась. Она и рассказала о Кузьме, что, когда реквизировали рысаков у дяди Лени, Кузьма не захотел только за дворника оставаться. И никого другого на его место не взяли, дворницкая свободна. «Протопи там и живи, не думаю, чтобы дядя Леня был против. Ведь все равно кого-нибудь и туда вселят. А как вернутся с работы, то, может, и что-либо получше придумают». Оказалось, работают оба, который уж день после снегопада на железнодорожных путях. А перед этим с неделю лед на Днепре кололи. А то и нужники общего пользования чистили… Поздно вернулись домой Погорелов и Галаган. И, может, оттого, что устал, а может, и недавняя обида на Власа, что ушел тогда от него, жива еще была, встретил Погорелов его не очень приветливо. И только когда дочка сказала, что из тюрьмы он и за что сидел, сразу переменился. Прежде всего, конечно, стал расспрашивать о своем Вовке. Заплакал. А тогда уж, своим горем растроганный, и к нему стал поприветливее. Но чем же он мог бы помочь ему! «Сам видишь, Влас, кто я теперь — поденщик! Угла своего не имею!» Пообещал, что, когда, бог даст, минет это смутное время, снова возьмет к себе на службу, с женой вместе. «Да и поедем в Рязанскую губернию, пропади она пропадом, эта немецкая выдумка Украина! А тем временем, может, вот Леонид Павлович. Без дворника ему все равно не обойтись».

— Вот так мы с Груней и очутились в этой дворницкой.

— Одним словом, — сказал Артем, — отдал вас взаймы свояку.

— Как это отдал взаймы?

— А так же, как и всякую вещь дают взаймы: попользуйся да и отдай. Как и сто лет назад, при крепостничестве, их деды-прадеды наших прадедов одалживали, продавали, на породистых щенков выменивали. Э, выходит, мало еще они нужников чистили да льда кололи. До сих пор крепостнический дух не выветрился из них. Ну да ничего! Придет и наш час. Наверстаем!

Сказал и подумал: а чего ты, собственно, распустил язык перед ним? Чего заговорил так откровенно о его «благодетелях», которые дали ему сейчас и крышу над головой и хлеба кусок? К тому же, наверно, и сочувствует им, как своим в какой-то мере «друзьям по несчастью» в недалеком прошлом. Артем уж было пожалел, что заострил так разговор. И собирался повести речь о чем другом, но Влас вернулся снова к этой теме:

— Придет наш час, говоришь. Ты что, и впрямь надеешься на это?

— Не надеюсь, а уверен. Совершенно так, как уверен, что после ночи настанет день.

— А немцы?

— Ну и что же? Французы ведь даже в Москве побывали. А чем это кончилось для них? Мало кто из них тогда ноги домой приволок. Вот так и с немцами!..

На думской башне пробило одиннадцать. Горпина поднялась из-за стола, взяла перемытые чашки, но, прежде, чем войти в дом, спросила Артема, не пора ли ему ложиться спать.

— Ну что ж, спать так спать! — сказал Артем.

— Отведи его, Влас, в дом. А я сейчас постель принесу.

— Нет, я на дворе. Есть же сено. Но погоди, — уже поднявшись, вспомнил. — Ведь ты не договорил, чем закончилась та история с юнкером-контрой, генеральским сынком.

— Обошлось! — с явной неохотой ответил Влас.

— Ничегошеньки ему не сталось, — добавила Горпина. — На даче с родителями нынче в Князевке, у Галагана.

— А почему не в своем имении?

— Лесовиков боятся, — весело сказала Горпина и зашла в дворницкую.

— Наездами только бывают старый барин и молодой. Не Вовка, а тот, старший, что с Дона приехал недавно, — по дороге к конюшне рассказывал Влас. — Да и то только засветло. А на ночь — в Князевку.

Из конюшни они взяли по охапке сена, и Артем неподалеку от брички, просто на спорыше, расстелил его. А Горпина принесла рядно и подушку. И сразу же ушла, не желая мешать Артему уснуть. Хотел и Влас идти, но Артем задержал его:

— Погоди, ты же еще не окончил про Теличку. Где он сейчас?

— А где ж ему быть, извергу? — Влас, как опытный рассказчик, сделал паузу и, усевшись на траву возле Артема, сказал с напускным равнодушием: — Служит приказчиком у Погорелова. В имении, в Ветровой Балке.

Артем не поверил:

— Ты что, шутишь?

— Ну да, как раз мне до шуток! И не кто другой, именно сам барчук настоял на этом. Вот какой дурацкий каламбур получился.

— Ничего не понимаю, — признался Артем.

Тогда Влас и рассказал ему, как это случилось, — со слов того же барчука Вовки.

Через два-три дня после того, как немцы заняли Славгород, приехал и он, Вовка, в город с управляющим. Цел и невредим. И даже, на удивление всем домочадцам, которым Влас еще тогда, в январе, подробно рассказывал об отчаянном настроении барчука во время его неосторожной вылазки в имение из своего убежища, не имел вида человека, испытывавшего на протяжении двух месяцев тяжелые лишения. В связи с этим генерал даже упрекнул Власа за то, что тот в свое время сгустил краски. И Влас вынужден был обратиться за поддержкой к самому же Вовке, чтобы защитить свое доброе имя и не стать лжецом перед генералом. При всех домочадцах, на этот раз пренебрегая всякой осторожностью, — в январе об этом факте сообщил только генералу наедине, — спросил паныча, зажила ли рука, что тогда пытался перерезать вену. И Вовке ничего больше не оставалось, как рассказать о страшных первых двух неделях в школе. Вот тогда и расшатались вконец нервочки. Особенно жутко было после той самой вылазки, потому что на следующий же день встревоженная учительница сказала ему об аресте Власа. С тех пор и сидел две недели как на пороховой бочке: выдаст или не выдаст? Днем в ее комнате взаперти, а ночью, после того, как просвитяне расходились после спевки или репетиции, — в классе. Бывало, всю ночь не приляжет на свою раскладушку. Как обреченный, просидит в темноте на парте «на Камчатке», прислушиваясь к каждому шороху. Неизвестно, до чего бы дошло, какую неврастению, а может, и того похуже нажил бы себе, если бы та же учительница не нашла выход. Как раз в то время она крутила роман с председателем «Просвиты». Простой деревенский парень, правда, парень бравый. На что уж Теличка, начальник милиции, и то заискивал перед ним, набивался в приятели. Вот с этим парнем учительница и познакомила его. С тех пор и началась для Вовки не жизнь, а масленица. В первый же вечер, после ужина втроем — и по рюмке выпили по случаю знакомства — как упал на свою раскладушку, так утром учительница едва разбудила, чуть школьники не застукали в классе. Так и пошло дальше: отсыпался за прошлые бессонные ночи. Только и просыпался, чтобы поесть. Ну, и, конечно, поправился. А в здоровом теле — здоровый дух, — перешел на шутливый тон Вовка. Еще недавно разве выдержали бы нервы такое испытание, как неожиданная встреча с Теличкой! Выдержали, даже без особого напряжения.

На этом Влас прервал рассказ и попросил закурить. Потом уж и цигарку свернул, а все молчал, пока Артем не вернул его к рассказу, спросив, где же они встретились.

Да там же, в школе. После спевки или репетиции входит учительница в комнату и ведет своего полюбовника, а с ним и Теличку. Екнуло сердце, но не успел, мол, даже испугаться. Не дал Антошка: едва не бросился обниматься. «Как же вам, Вова, живется здесь? С каких пор уже хотел проведать, да остерегался, чтобы как-нибудь не открылось». А знал, дескать, с самого начала от Диденко, что он здесь скрывается. «Так почему же ты Власа арестовал?» — «Вынужден был. После того как Верка донесла и уже слух пошел по селу».

— Вот оно что! — вырвалось у Артема. — Стало быть, чтоб замести следы, не остановился даже…

— И ты попался на эту удочку, — не дал договорить Влас. — А я думал, что ты башковитее, хлопец. Брехня же все это. Ничего он не знал до последнего времени. Уже когда немцы к Днепру стали подходить, вот тогда и завертелся хитрый лис. Бежать с красными не имел, знать, намерения, но и оставаться не выпадало ему. Вот приятель тот самый, Грицько Саранчук, полюбовник учительницы, и пригодился ему: свел с барчуком. Ну, а барчук на радостях, а может, и со страху, чего только не насулил ему: что и перед немцами заступится, и отца уговорит. «Приказчиком хочешь — будешь приказчиком». И сдержал свое слово.