Чтение онлайн

Покупателей в магазине было всего человек пять. Кто рылся в разложенных на прилавке книгах, кто у вертушки просматривал открытки-литографии. Говорили приглушенно. И так же вполголоса отвечали из-за прилавков продавщицы, молоденькие девушки с деланно серьезными, даже суровыми, как у молодых монашек, лицами. Но еще более напоминала монахиню, молодую игуменью, третья женщина, должно быть заведующая, так как продавщицы обращались к ней почтительно: Ивга Семеновна.

На вид ей было за тридцать. И время наложило уже свой отпечаток на ее лицо: усталость в глазах и едва заметные морщинки в уголках резко очерченного рта. Но стройная, словно выточенная, фигура, затянутая в темно-синее бархатное платье, явно противоречила выражению лица: каждое движение женщины было греховно. Недаром же чуть ли не каждый из мужчин-покупателей, начиная от пожилого чиновника и кончая безусым гимназистом, украдкой бросал на нее похотливые взгляды, когда она проплывала по магазину.

Саранчук это сразу заметил, пока, пораженный увиденным, стоял, разглядывая все вокруг. Осторожно ступая, чтобы не стучать сапогами, подошел к прилавку.

Конечно, прежде всего он спросил «Кобзаря» (еще юношей в Ветровой Балке читал кое-что из произведений Шевченко — у Павла Диденко брал). Но «Кобзаря» не оказалось. Распродан весь.

— Жаль.

Начал выбирать из того, что было. Взял несколько брошюрок по сельскому хозяйству, а больше не знал, на чем остановиться. Ни одно название книги, ни одно имя автора ничего ему не говорило. «На распутье» Гринченко подержал было в руке — что-то как будто слышал об этом писателе, но никак не мог вспомнить — и положил на место.

— Почему вы? Книга хорошая, — неожиданно прозвучал за спиной приятный женский голос.

Саранчук быстро оглянулся и, слегка смутившись, улыбнулся женщине в темно-синем бархатном платье.

— Хорошая, говорите? Тогда давайте ее сюда, — и положил к отобранным книгам.

Заведующая предложила ему помочь в выборе книг. Спросила, для какой просвиты.

— Да нет, это я для себя. Пожалуйста, раз вы уж так любезны…

Женщина стала отбирать книги. Попутно расспрашивала, что он читал из украинской литературы.

— Кроме «Кобзаря», ничего больше.

— Ой! Значит, нужно наверстывать.

Она отобрала порядочную кипу книг и еще продолжала отбирать. Саранчук забеспокоился — хватит ли у него денег? А остановить ее почему то стеснялся. Наконец решился. Спросил шутя: не достаточно ли для первого раза, чтоб в голове не перепуталось? Продавщица подсчитала — на пятьдесят с чем-то рублей.

Расплатившись, поблагодарил заведующую, простился и уже собирался выйти. Но в это время открылась наружная дверь, и в магазин вошел старик с кипой газет на плечах. Все кинулись к прилавку. Саранчука это заинтересовало, и он задержался. А когда, подсчитав газеты, стали продавать их, Саранчук тоже взял экземпляр.

Это была местная газета «Боротьба», орган уездного комитета партии украинских эсеров и уездного комитета «Крестьянских союзов». На первой странице большими буквами напечатан был «Приказ», в котором атаман куреня имени гетмана Полуботько, некий Щупак, объявлял себя начальником местного гарнизона и требовал от населения Славгорода в течение суток сдать все огнестрельное и холодное оружие, не собираться на улице группами больше пяти человек и прочее. Саранчук не стал читать, потому что еще раньше, на улице, просмотрел этот приказ на афишной тумбе. Перешел к отделу телеграмм. Но и телеграммы были устаревшие. Еще в Киеве узнал эти новости. Вернулся к передовице. В левом углу сверху шапкой стоял заголовок: «Украина — для украинцев». А в статье излагалась история конфликта между Центральной радой и Советом Народных Комиссаров, причем излагалось, конечно, так, что все было шиворот-навыворот. Дальше автор делал экскурс в историческое прошлое Украины. И, наконец, перепрыгнув прямо из XVIII столетия в сегодняшний день, приветствовал казаков полуботьковского куреня, «щирых сынов Украины», от имени всей Славгородщины бил им челом и призывал…

Но на этом Саранчуку пришлось прервать свое чтение: заведующая, до сих пор молча читавшая газету, положила ее на прилавок и, обращаясь не то к продавщице, не то вообще к присутствующим и ни к кому в частности, произнесла негромко:

— А наш Диденко молодец!

Саранчук повернул голову в ее сторону. Но чиновник опередил его:

— Вы думаете, это его передовая?

— Ну конечно. Кто ж еще у нас в Славгороде такой эрудит? Сразу видно — историк и поэт! — ответила она, идя к кассе.

Саранчук выждал, пока покупатель, получив сдачу, отошел от кассы, и спросил заведующую:

— Скажите, пожалуйста, вы Диденко называли. Как его зовут? Не Павло Макарович случайно?

Тонкие брови женщины слегка приподнялись.

— Павло Макарович. А вы его знаете?

— Ну как же! Земляки. Из одного села. Вместе в школу ходили.

— Вот как! — Она охотно рассказала ему, где именно можно найти Диденко: — По этой же улице пройти два квартала, и будет редакция газеты. Он там редактором. Только еще рано. — Она внимательно, несколько напряженно глядела Саранчуку прямо в глаза. — А пока вы можете у нас побыть. Если хотите, дам вам что-нибудь почитать. Вот скамейка.

— Спасибо. Но я лучше выставку ваших картин погляжу.

— О, посмотреть стоит!

Картин было здесь немало — действительно выставка. Перед одной Саранчук задержался. На задней стене, против входных дверей, висела эта картина. «Из похода» — стояла подпись под нею. А вверху табличка — «Цена 10 000 рублей».

«Ого, цена подходящая! Да кто ж ее купит?»

Правда, поглядеть было на что. Да и труда вложил художник немало. Сколько народу! И каждую фигуру надо ж было вырисовать. Считай, целое село подряд. И старых, и малых. Но чем внимательнее он присматривался к картине, тем очевиднее ощущал в ней неестественность, искусственность. Словно какие-то ненастоящие были и это село, и люди. Хоть бы вот этот старик с краю, с седыми усами по самые плечи, в белоснежной вышитой рубахе. Никак не представишь, что клепал он косу у сарая, а тут крик: «Едут!» Или вот эта молодуха с ребенком на руках — белолицая, незагорелая. Словно переодетая панночка. Да и сами казаки… «А впрочем, — оборвал себя Грицько, — ведь это ж художество». И чтобы вернуть очарование картиной, он щурил глаза — не так заметны тогда были недостатки ее.

…Край села. К ветрякам высыпал народ встречать казацкий отряд. Старые матери, седоусые отцы, молодицы с грудными детьми на руках, девчата, наряженные в свои праздничные плахты и керсетки. И каждая глазами жадно ищет своего сына, мужа или жениха. А те, на взмыленных конях, в красных и зеленых жупанах, с пиками в руках, подъезжают гордые, суровые и сдержанные. Но что там на сердце у каждого?

Саранчук и сам почувствовал радостное волнение, словно тоже ехал среди них, такой для кого-то родной и желанный. Вот-вот, еще несколько шагов — и среди радостных возгласов, воплей, причитаний, которые подымутся сейчас на выгоне, один женский крик ударит ему в самое сердце: «Грицько, голубь мой!»

Саранчук не слышал даже, как заведующая подошла и остановилась за его спиной. Так прошло, может, несколько минут… Вдруг, будто от какого-то внутреннего толчка. Саранчук обернулся и растерялся в первый миг, неожиданно встретившись лицом к лицу с заведующей. Та улыбнулась и сказала тихонько:

— О, да вы знаете, на что смотреть…

— Интересная картина, — как бы оправдывался Саранчук. — И, как видно, историческая.

— Казацкая эпоха. Вероятно, шестнадцатый — семнадцатый век. Картина интересная. Очень! Какой напряженный момент изобразил художник! Вы только присмотритесь, как выписана каждая фигура, сколько экспрессии в изображении всадников! И какая гамма переживаний на лицах женщин!

— Прямо как живые! — восторженно присовокупил Саранчук и невольно снова припал взглядом к картине.

Вдруг оторвался и быстро перевел взгляд на заведующую:

— Слушайте! Да вы только посмотрите на эту женщину в синей керсетке. Право же, на вас похожа.

— На меня? Да что вы! — с удивлением подняла брови Ивга Семеновна. И в свою очередь заинтересованно поглядела на картину.

Но и удивление ее, и заинтересованность были наигранными. Именно она и позировала некогда Дорошенко для этой женщины в синей керсетке. И, конечно, была похожа. И знала это. Правда, давненько это было, более десяти лет прошло с той поры. На картине эти годы не отразились, а на ней… Потому-то в последнее время она уже не любила, когда кто-нибудь открывал это сходство: знала, что сравнение будет не в ее пользу. Вот и сейчас она помолчала минутку, потом пожала плечами: