Чтение онлайн

Руки удобно и привычно легли на отполированный десятками ладоней руль. Вадим любил эти мгновения, когда оживают стрелки на приборной доске, гудит разбуженный двигатель, мелко подрагива­ет пол кабины. Налаживается тот особый, знакомый шоферам и лет­чикам контакт, чувство единения с машиной, переставшей быть просто куском железа. Становятся неожиданно близкими далекие минуту назад предметы, и остается лишь чуть прижать педаль газа и отпус­тить сцепление, чтобы плавно двинулась и побежала под колеса дорога. Или степь.

Прав у Вадима не было, хотя машину он водил лет, наверное, с двенадцати, когда на школьных каникулах ездил в поле с отцом или с мамой - тоже геофизиками. "Зимой, на камералке, надо будет сдать, - подумал он, отпуская ручной тормоз, - хотя бы для того, чтобы получать тридцать процентов за совмещение".

Артезиан оказался гораздо дальше, чем виделось со стоянки. По прямой было километра два, но пришлось попетлять между бурунами, отыскивая удобоваримую дорогу. Артезианы появились в этой выжженной и высушенной ветрами и солнцем степи недавно, лет семь-восемь назад, когда гидрогеологи нашли здесь подземные озера напорных пресных вод. Бурили их, в основном, для водопоя овечьих отар.

Из земли торчала бетонная тумба, в которую была вмурована успевшая заржаветь железная труба. Из трубы в длинное деревянное корыто лилась вода. "Где-то литр в секунду", - прикинул Вадим, вылезая из машины.

Машинально оглянувшись, снял плавки и с наслаждением залез под прозрачную, сверкавшую оранжевыми брызгами в заходящем солнце, и оттого казавшуюся потоком кипящего металла, но на самом деле обжигавшую холодом глубин, струю. В первую секунду перехватило дыхание. Казалось, что горячая, вобравшая в себя жар дневного светила кожа зашипит. Это было хорошо. Вадим стоял "буквой ЗЮ" под трубой, ловил ладонями воду и чувствовал как вместе с потом, грязью, пылью уходит усталость, тело наливается свежестью, силой, кожа становится упругой и эластичной. Да, это было хорошо. Потом крупно, смакуя каждый глоток, напился, и это тоже было хорошо.

Это было рукотворное чудо - такой оазис посреди выгоревшей степи. Небольшое, поросшее по берегам камышом, озерцо, двадцатиметровый коврик сочной ярко-зеленой травы вокруг, пунцовые пятна крупных маков, тюльпанов, еще каких-то незнакомых желтеньких и лиловых цветочков.

К вечеру стало попрохладней. Ветер стих и лишь чуть шевелил верхушки камышей. Насухо вытершись относительно чистым полотен­цем, Вадим натянул джинсы, выгоревшую на солнце ковбойку. Быстро сделал десяток наклонов, касаясь локтями травы. Потянулся, ощущая как возвращается известное каждому спортсмену, а теперь полузабытое "чувство тела". То чувство, которое возникает после хорошей тренировки и душевой, когда отзывается готовностью каждая мышца, каждая клеточка гибкого, послушного тела, и кажется, что не летишь только потому, что это так здорово - стоять на земле и ощущать босыми ногами эту траву, такую шелковистую, хранящую теп­ло дня, и вместе с тем свежую.

Снял с фаркопа помятое цинковое ведро, долил радиатор. Сигаретку бы сейчас, мелькнула в голове крамольная мысль, но он тут же отогнал ее и полез в карман за очередной барбариской.

Вадим лежал на теплом склоне небольшого барханчика и прошед­ший день медленной каруселью прокручивался у него в голове. Низкое вечернее солнце висело над горизонтом и его багряный, приплюс­нутый снизу диск расчерчивался камышом на вертикальные дольки. Недвижное озерцо казалось надраенным до блеска медным листом. Он любил смотреть на заходящее солнце и надеялся поймать когда-нибудь "зеленый луч". Здесь для этого подходящие условия: нагре­тый за день над песками воздух и открытая водная поверхность. Озерцо, конечно, символическое, но какая-то рефракция все равно должна быть.

Легкий шорох где-то сзади заставил его повернуть голову.

Он долго смотрел на солнце, и поэтому первые две-три секунды в глазах плавали лишь зеленовато-багровые пятна, а потом...

Потом Вадим увидел нечто такое, от чего зажмурился и ошалело помотал головой. В двух метрах от него, возле "Челиты", у переднего ее ската, сидела на корточках маленькая, совершенно голая девочка и с интересом разглядывала стертый протектор. Вадим открыл глаза, но видение не исчезло.

Девочка повернула к нему немного растрепанную головку. На Вадима с любопытством смотрели огромные, как у большинства детей, ярко-зеленые глаза.

– Здравствуй. А что ты здесь делаешь?

Голос у нее был какой-то необычный. Почему необычный, Вадим, пожалуй, объяснить бы не смог. Да нет, голос-то нормальный, но вот интона­ция, произношение некоторых звуков...

Машинально ответил:

– Что делаю? Купался вот... Радиатор залил.

Девочка склонила голову на плечо и внимательно слушала. Было ей на вид лет пять. Может, шесть. Вадим заметил прислоненный к кабине боль­шой оранжевый обруч, похожий на хула-хуп, и это почему-то привело его в чувство. Он резко повернулся и сел на песок.

– Я-то купался, а вот что ТЫ здесь делаешь!?

– Гуляю. Еще цветы собирала. Вот, - на подножке лежал букет из десятка крупных, бордово-черных в вечернем свете, тюльпанов.

– И давно ты здесь... гуляешь?

– Давно. Солнышко еще вон там было, - она показала пальчиком.

Вадим прикинул - часа полтора-два.

– Только я на том берегу была. Я видела, как ты купался.

Вадим вспомнил, как он купался, и поежился. Говорила она явно с каким-то акцентом, хотя и свободно. В голове мелькнула шальная мысль:

– Слушай, ты русская? Как ты сюда попала?

– Это как, "русская"? Я Тея. А попала просто, - девочка удивленно пожала круглым плечиком и зачем-то кивнула на хула-хуп, - я же сказала, что гуляю.

– Та-ак, - озадаченно протянул Вадим, - значит, гуляешь... А почему на тебе ничего нет? Ну, из одежды.

– Так ведь тепло, - она улыбнулась, - а я тут со змейкой подружилась! Тебя как зовут?

– Вадим. С какой еще змейкой?

– Я тебе сейчас покажу. Хочешь посмотреть?

Она наклонилась, как-то странно не то тихонько свистнула, не то зашипела, и протянула руку. Вадим глянул и почувствовал, что на голове у него шевельнулись волосы. У колеса, свернувшись в тугой клубок, лежала гюрза. Он не заметил ее сразу потому, что лежала она совершенно неподвижно, слившись серо-стальными кольцами с пыльной резиной колеса. И еще потому, что внимание было всецело поглощено другим. Это был явно не уж. И даже не обычная песчаная гадючка, которые здесь, хоть и не часто, но встречались, а самая настоящая гюрза. Он видел таких, когда пару лет назад отработал один сезон на Устюрте, и сей­час понял это сразу.

Из клубка высунулась и поплыла навстречу протянутой руке тяжелая, как молоток, плоско-треугольная голова.

Оценивать ситуацию времени не было. Оно вдруг невероятно сжалось, и в следующие несколько мгновений тело срабатывало быст­рее, чем мозги.

Не вставая, Вадим прыгнул вперед. На лету резко рубанул сверху вниз ребром ладони и встретив упругое сопротивление понял, что не промахнулся. Чудом отклонил голову от выступающей ступицы колеса - реакция у него всегда была хорошей - и всем своим без малого центнером врезал­ся в нее плечом. Тут же вытянутую правую руку пронзила жгучая, сводящая судорогой, боль. Он вскочил на ноги, поймал за хвост метнувшуюся под колесо змею и дернул. Коротко размахнувшись, хрястнул ее головой о бампер и отбросил извивавшееся тело в сторону.

За спиной послышался сдавленный вскрик:

– Зачем ты ее!? Она тебя не трогала! Ты первый напал!

– Молчи уж, - руку охватывало жаром и тяжестью, будто в жилах был расплавленный свинец, а не кровь. Место укуса быстро опухало.

Он знал, что после укуса гюрзы, да еще в это время года, выживают редко, в исключительных случаях.

Вадим отшвырнул обруч, рывком раскрыл немеющими пальцами дверцу кабины, вытащил из "бардачка" спички, лихорадочно чиркнул и прижал пяток вспыхнувших головок к двум маленьким черным ранкам на предплечье, чуть ниже локтя, хотя и понимал, что это бесполезно. Прижигание могло помочь только при укусе каракурта, тарантула или фаланги. Боль в руке была такой сильной, что он даже не почувствовал ожога, хотя в воздухе запахло паленой кожей.