Чтение онлайн

Медленно всплывали, застывая на секунду, прозрачные столбы и колонны зеленовато-голубого пламени, потом в них что-то происходило, возникало беспорядочное внутреннее движение, они вспучивались, теряли стройность, стабилизацию и растекались бесформенными, похожими на желе, глыбами.

Бесконечное пространство заполнял мягкий жемчужно-розовый свет. Время утратило реальность и стало иррациональной, полуабстрактной категорией. Свет густел, приобретал странно знакомый зеленоватый, с мерцающими коричневыми блестками, оттенок. "Где-то я это уже видел, - силился вспомнить Вадим, - где я это видел?.. А, это же Каринкины глаза... Я упал в ее глаза, и теперь буду здесь жить".

Стало хорошо и спокойно. Пространство пульсировало в такт ударам гонга, сжимаясь и вытягиваясь, густело, приобретало осязаемость и вдруг он увидел себя как бы извне внутри одной из тех колонн. Движение все замедлялось. "Сейчас она рухнет", - безразлично проплыла и погасла мысль, но откуда-то изнутри поднимался и нарастал протест. Нельзя, нет... Нельзя, чтобы она рухнула. Тогда все. Он напрягся, стараясь удержать шаткое равно­весие.

Плотная, но податливая среда обволакивала его со всех сторон. Всплыть. Надо всплыть. Вадим неподвижно висел в толще зеленоватой, пронизанной солнечными лучами воды и не мог сориентироваться, понять, в какой стороне верх. Легкие распираю удушье. Набатом била в уши тяжелая, как ртуть, кровь. Немедленно всплыть!.. В глазах поплыли багрово-черные пятна, когда он вдруг вспомнил, что это же Каринкины глаза и сообразил, что этой водой можно дышать.

Удары гонга звучали все громче. Они чередовались с точностью метронома и все, что происходило с ним, непонятным образом подчиня­лось этому ритму. Он прислушался. Гонг превратился в металлический, без всяких интонаций, голос. Короткие односложные слова падали весомо и мерно, с правильными интервалами.

"Что он говорит?" - силился понять Вадим. Почему-то это было необычайно важно - понять, что он говорит. И вдруг уловил:

– Четыре... Пять...

Да это же счет! Нокаут?.. Нет, врешь! Встать. Надо встать.

Тело не слушалось. Совсем рядом Вадим увидел черное, резко очер­ченное пятно. Ботинок. Ботинок судьи. Он на полу.

– Шесть...
– Бесстрастный неумолимый голос.

– Вставай!

Это Толик. Толик Гаврилин. Почему он не в раздевалке? Он же в "тяже", сейчас ему на ринг!

– ... Семь...

– Вставай!!.

– Восемь...

Встать! "Девять", это "аут", а значит все - дороги назад не будет. Встать!!!

Вадим рывком поднялся на ноги, покачнулся и рухнул на песок. Он лежал на спине, там же, у заднего колеса "Челиты", и чувство­вал, как уходит из тела тупая ноющая боль. В руках и ногах бегали холодные мурашки, будто их кололи тысячами иголочек, часто и неожиданно дергалось веко, саднило разбитое плечо, но голова была удивительно свежей и ясной. Сохранялось лишь тонкое ощущение нереальности происходящего.

Он лежал, со свистом втягивая неправдоподобно вкусный, на­поенный степными запахами, воздух и не мог надышаться.

Прямо в лицо заглядывали крупные, неяркие в лунном свете, звезды. Вега. Денеб. В ночи стрекотали озабоченные своими делами цикадки.

Повернул голову. Рядом кто-то был. "Самое время спросить, где я?" - подумал Вадим и медленно сел. Потом вспомнил - Тея.

"Что произошло? Почему я не умер? Или, все-таки, умер и это уже... Да ну, чушь! Никакого загробного мира нет".

– Теперь ты сам, - Тея стояла перед ним на коленках.

Вадим еле узнал ее разом постаревшее личико с потускневшими, совсем не детскими, глазами и вдруг понял, что она страшно, неимоверно устала. Тея сморщила носик и всхлипнула:

– Я не могу больше. Я еще плохо умею. Ты сам.

Ей было холодно. Да и то сказать - еще не лето, климат здесь резко континентальный, и ночью в степи бывает довольно прохладно. Прикинул - градусов семнадцать, не больше. Встал, взял девочку на руки и прижал к груди, стараясь хоть немножко согреть. Отнес в кабину. Тея крупно дрожала. Да что там, дрожала - ее просто трясло. Его самого тоже все еще бил озноб.

Включил зажигание, нажал на стартер... Тот чуть слышно хрипнул и сдох. Все правильно - вываливаясь из кабины, он не выключил фары, и без того слабенький аккумулятор разрядился окончательно. Ладно, не проблема - нашарил на полу кабины "кривой стартер", вылез. Превозмогая боль в разбитом плече, крутанул. Двигатель провернулся на пол-оборота и чихнул, однако от усилия закружилась голова, и чтобы не упасть, пришлось сесть на песок. Он все еще был очень слаб. С минуту отдохнув, попробовал еще раз - с тем же успехом.

Встал, погладил еще теплый капот:

– Челиточка, ну что же ты, давай, заводись. Ты же хорошая девочка, не время капризничать. Слово даю, сегодня же масло поменяю. И новый аккумулятор у завхоза выбью, вот увидишь. Заводись, а?

Такими обещалками "Челита" была сыта по горло, но где-то на пятой попытке до нее дошло, что он не отвяжется, и проснуться придется. Движок всхрапнул раз, другой, потом заработал ровно и устойчиво. Вадим вскарабкался в кабину, поднял боковые стекла и включил печку. Тея спала, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье, но дрожала даже во сне. Он потянул ручной газ, чтобы быстрее прогрелся двигатель, снял рубашку и накрыл девочку. Замена одеялу не ахти какая, однако все же лучше, чем ничего. Стараясь не разбудить, приподнял и положил к себе на колени.

Осторожно высвобо­дил руку и в свете приборной лампочки взглянул на часы. Половина восьмого. Вадим удивился, но тут же заметил, что стекло разбито и стрелки погнуты. Жаль. Эти часы, пятнадцатирублевую "Юность", он купил со своей первой зарплаты, когда на каникулах после восьмого класса отец устроил его рабочим в гравиметрическую партию. Часы прошли с ним и армию, и Калмыкию, и Устюрт... Ни разу не ремонтировались, однако сумели создать впечатление, что кремлевские куранты сверяются по ним, а не наоборот. Жаль.

Мышцы уже не дергались, боль почти прошла, и очень хотелось есть. Тея завозилась под рубашкой, открыла глаза и взглянула на него снизу вверх. Недоуменно похлопала ресничками:

– Ты кто? А где мама? А, ты Вадим...

Он заметил, что она уже не дрожит.

– Ну как, согрелась немножко?

Тея кивнула.

– Поедем назад?

– Мне домой пора, - она виновато на него посмотрела, - я уже давно гуляю.

"Странная девочка. Любой нормальный ребенок ее возра­ста сейчас просто ревел бы и просился к маме. Может, она ненормальная?" Внезапная догадка заставила его с тревогой по­смотреть на Тею. Голая. "Гуляет..." Нет, непохоже. Но как, черт побери, она здесь оказалась? До ближайшего кишлака километров полста, не меньше. Да и не казашка она, явно. Иностранка? Какие-то идиоты туристы потеряли? Что это за имя - Тея? Тая - есть такое, училась одна в параллельном классе, а вот Тея... Вадим решил ничему не удивляться. Выяснится.

– Ну, вот и поедем домой, - он посадил ее рядом и включил зад­ний ход.

"Челита", натужно кряхтя, сползла с бархана. Уловив впереди какое-то движение, Вадим включил фары и обомлел. Перед радиатором, сохраняя дистанцию в два-три метра, катился обруч. Катился сам, ровно и устойчиво. Тот самый оранжевый "хула-хуп", который по всем земным законам должен был сейчас валяться там, у артезиана. От неожиданности он слишком резко затормозил, забыв выжать сцепление. Двигатель оскорблено кашлянул и заглох. Обруч тоже остановился и стоял неподвижно, ни на что не опираясь. Стоял на склоне, вроде бы даже с легким наклоном. Зрелище было диковатое.