Чтение онлайн

– Девяносто семь! – восклицает Анджела, когда на экране появляются баллы, и тут же понимает, что это значит для остальных. – Да нам тебя ни за что не побить!

– Давай, Анджела, у тебя получится, – подбадриваю я, вскинув кулак. – Вперед!

Она выбрала песню TWICE, которую в одиночку петь трудновато – она предназначена для девяти вокалистов.

Когда на экране появляются баллы Анджелы – девяносто четыре, – я хлопаю громче всех.

Потом наступает черед Натаниэля. Он встает, округлив спину, будто собирается выходить на боксерский ринг.

– Какую песню ты выбрал? – спрашивает Анджела, падая на сиденье напротив меня. Она совсем запыхалась.

Натаниэль подмигивает:

– Это сюрприз.

Он включает песню. На экране появляется название – Eyes, Nose, Lips, что с английского переводится «Глаза, нос, губы», а также имя исполнителя – Тхэян [51] . Еще до того, как он берется за микрофон, сердце у меня начинает биться так, будто вот-вот из груди выскочит.

Хотя Натаниэль – главный танцор ХОХО, еще он – второй после Джеву вокалист. У него низкий голос, нежный и приятный. Первую половину песни он исполняет, пытаясь подстроить свой тембр к мелодии, и я не сразу разбираю текст.

Он поет о расставании, о том, каково это – скучать по другому человеку, по глазам, по носу, по губам и по прикосновениям. Чем дальше он поет, тем больше страсти в его голосе. Он поет не мне – Натаниэль не сводит глаз с текста на экране, но каждое слово отдается во мне эхом, так, будто именно мне оно и предназначено. Он поет, а я вспоминаю, как он смотрел на меня, как целовал, как ко мне прикасался. К концу песни я едва могу дышать.

Сто баллов.

Анджела с воплями подскакивает с дивана, задевает коленом стол, и недопитая Натаниэлем банка содовой растекается по всему столу, брызгая мне на блузку. Я поспешно встаю.

– О нет, Сори! Прости меня!

– Все нормально, – успокаиваю я ее. – Пятна не останется. Пойду приведу себя в порядок.

Схватив телефон, я открываю дверь и сбегаю в короткий коридор. Ввожу код у входа в туалет и запираюсь внутри. Несколько секунд я просто стою над раковиной и жду, пока сердце угомонится.

Мне приходит в голову мысль, что в Нью-Йорке случилось нечто похожее, только вот тогда вышел Натаниэль. Сомневаюсь, что его неожиданно одолели чувства. Он, наверное, просто хотел смыть с одежды запах алкоголя. Вздохнув, я включаю воду и, намочив несколько бумажных полотенец, пытаюсь оттереть пятно.

Выйдя в коридор, я обнаруживаю, что Натаниэль уже поджидает меня, прислонившись к стене.

– Ты как, в порядке? – спрашивает он, сделав шаг навстречу мне.

– Просто немного содовая пролилась, ничего страшного.

Он скидывает куртку.

– Надень.

Я отмахиваюсь.

– На улице не так холодно.

С наступлением весны и правда здорово потеплело.

– Ты… – Даже в плохо освещенном коридоре я вижу, как он краснеет. Опустив взгляд, я понимаю, что вода пропитала мою блузку, и теперь очертания моей груди видны всем желающим. Наступает мой черед краснеть. Я беру куртку и поплотнее запахиваю на груди.

Из-за закрытых дверей слышны приглушенные звуки пения. На стенах висят плакаты с рекламой разных марок соджу. Где-то вдалеке сигналит машина.

– Сори, – голос Натаниэля звучит подозрительно хрипло, но выражение лица не выдает никаких особых эмоций. – У тебя остались чувства ко мне?

– Я…

Понятно, почему он спрашивает. После той радиопередачи и моей сегодняшней реакции на его пение любой пришел бы к такому же выводу. На одно безумное мгновение я думаю сказать ему, что у меня и правда остались чувства к нему, что в те моменты, когда он смотрит на меня так, как сейчас, я чувствую себя красивой, идеальной… Но сказать такое я не могу.

Причины, побудившие нас расстаться, ничуть не изменились – по крайней мере, те причины, о которых ему известно: он по-прежнему айдол, ему надо поддерживать имидж, защищать не только себя, но и товарищей по группе. А ведь есть и другие причины, те, о которых я ни за что ему не скажу. Так что лучше в зародыше погасить любую искру оставшихся чувств, чтобы из нее не разгорелось пламя.

– Нет.

Он кивает – будто своим мыслям, будто именно это и ожидал услышать.

– Но я по тебе скучала, – продолжаю я. Это – чистая правда, и тут я могу быть откровенна. Натаниэль снова смотрит на меня. – Скучала по тому, насколько мы были близки, еще когда дружили.

Он недолго молчит, а потом произносит:

– Я и не переставал считать тебя другом.

Сердце теснит, и я осознаю, как сильно мне надо было услышать от него эти слова.

– Думаю, мне пора возвращаться домой, – вздыхаю я. – Ты скажешь Ги Тэку с Анджелой?

– Скажу, но ты напиши им, как доберешься, чтобы они знали, что ты благополучно доехала до дома. И еще, – он снова смотрит мне прямо в глаза. – Напиши мне тоже. У тебя есть мой номер. – Ямочка у него на щеке становится еще отчетливей.

Нахал. Однако именно подкол насчет радиопередачи позволяет мне наконец-то вздохнуть полной грудью – за минувшую неделю я ужасно устала жить в напряжении.

Как ему это удается? Кажется, он единственный в мире человек, который в равной степени веселит и раздражает меня.

– Мне еще надо заплатить за дополнительный час, – говорю я. Раз уж я ухожу раньше, формально я проиграла.

Он отмахивается:

– Не волнуйся на этот счет. Я уже заплатил за комнату.

Я отступаю на пару шагов, потом оглядываюсь через плечо.

– Спасибо, кстати. Что ответил на мой звонок. – И за то, что подыграл. Он рисковал и был не обязан потакать мне.

– Я всегда отвечу на твой звонок.

Я успеваю дойти до самого конца коридора, когда наконец слышу тихий щелчок – дверь в зал закрылась.

На следующее утро меня забирает из дома секретарь Парк и отвозит на встречу с мамой. Я всю неделю переваривала предложение Ги Тэка и Анджелы предложить альтернативную стратегию моей карьеры и прикидывала, под каким соусом подать это маме. Проблема в том, что нет карьеры, которая вызывала бы во мне откровенный энтузиазм. Мне нравится танцевать, нравится мода, но это не значит, что я хочу стать хореографом или стилистом.

– Вы не знаете, о чем мама хочет со мной поговорить? – спрашиваю я секретаря Парк, пристегивая ремень безопасности. Эта женщина – правая рука моей матери, она наверняка лучше других знает, что затеяла мама.

– Она мне кое-что рассказала, – уклончиво отвечает секретарь Парк, медленно съезжая с холма.

– Меня это хоть порадует? – спрашиваю я, хотя, наверное, вопрос сформулирован не лучшим образом. Секретарю Парк я никогда не говорила, чего хочу и чего не хочу.