Чтение онлайн

– Друг мой, прости меня, если мое беспокойство о тебе, задело твои чувства, но клянусь богами, клянусь Энки – мудрейшим из богов. – Попытался уладить все миром, старый мудрец. – Что я лишь боялся за твою судьбу, из-за созданного тобой творения.

– Скажи лучше, что зависть одолевает тебя. Тебе ведь ни разу не удавалось закончить начатое.

– Разве стал бы я утверждать, что это твое творение, если бы завидовал? И я не пойму, что тебя так разозлило в моих словах. Но, что бы это ни было, прими мои извинения, и пожмем же друг другу руки в знак примирения. Ты ведь мне так и не сказал, нашел ли ты ту самую глину.

Замкнувшись в себе, друг его молниеносно изменившийся, сухо отрезал:

– Уйди.

На свою попытку вразумить его, абгал лишь снова слышал, сухое: «Уйди».

– И это ты, мой друг. Что с тобой, я не узнаю тебя? О боги, что творится с людьми в нашем мире? О Энки, вразуми их, только ты в силах сейчас им помочь. – Сказал в сердцах старик, удаляясь.

***

Потянув телом Аш, убедившись, что ничего не сломано, попытался повернуться на другой бок. Сторона, на которой он лежал, онемела и неприятно покалывала, поэтому он захотел сменить положение. Пошевелив распухшими губами, он почувствовал во рту неприятный привкус застоявшейся слизи смешанной с кровью. Все тело ныло, а голова ходила ходуном и даже при легком движении начинала гудеть и раскалываться, отчего больно даже думать, а от сухости во рту одолевала жажда. Он прощупал холодный пол рядом, в надежде найти воду, чтобы утолиться, но тщетно. Единственное спасение – постараться забыться, но мысли упорно лезли в голову. Думалось почему-то не о том, что с ним стало сейчас, вспоминалось прошлое. Смутно выступали образы матери и людей, с той, казалось уже чужой, не его жизни. Странно, он ведь тогда не был уже ребенком, ему было уже почти четыре тысячи дней, около ста тридцати месяцев, двадцати времен года или десяти лет. Он должен был все это хорошо помнить, но помнил только смутные обрывки из прежнего, будто кто-то смыл все это из его памяти, как смывают с ног придорожную пыль после долгих странствий. Но отчетливо он помнил, что удивительно и страшно, лишь одно: тот день, когда лишился всего, что было родным и не удерживалось в памяти. А из того хорошего, сохранилось очень мало, но достаточно, чтобы помнить кто он и откуда пришел в этот чуждый для него мир, и чего его лишили когда-то, те – которые называют себя людьми образованными и милосердными, а его и таких как он – кровожадными дикарями.

Время от времени, в его видениях всплывал ласковый взор лазоревых глаз и смущенная, даже виноватая отчего-то улыбка. И тогда он вспоминал и свою мать с вечной печалью на лице, и того, к кому матушка относилась не как все, с благоговейным трепетом, но в ней он замечал какую-то странную боль к этому человеку, такую же, пожалуй, какая связывала их. Он помнил, как пугал его один только взгляд из-под сведенности черных бровей, которым волхв порождал в людях не только страх, но и безмерную любовь. Впрочем, были и те, кого не затронули его черные чары, хоть он и был первым жрецом их бога, имя которого его память не сохранила. В памяти сохранилось, как старая безумная знахарка, не единожды обвиняла их вождя, в котором страшно даже было усомниться, в похоти. Он помнил, как старался не попадаться ей на глаза, так как лишь увидя его, она шипела, что и он порождение блуда и колдовства матери, а место окольным с окольными. Но никто не трогал старую ведьму, и не наказывал за хулу на жреца, не внимая словам обезумившей старухи. Вспоминался и тот – последний день из прежнего: Последний день страны, последний день его народа, последний день счастья, конец жизни. Перед его глазами, до сих пор стояли: столб пожарищ, крики ужаса, плачь женщин и детей и их предсмертные стоны, и хрипы умирающих. Все вокруг рвалось и металось, и некуда было спрятаться от поражающей длани пришельцев. Но мальчику, считавшему себя уже взрослым мужем, несмотря на малый для его возраста рост, зазорным казалось, прятаться от злобных и бесчестных врагов, не гнушавшихся убийством женщин и детей. Он первым делом бросился искать свою мать, чтобы защитить ее от кровавых объятий незваных гостей. Добежав до берега реки, где женщины заготавливали выловленную кукхулунскими рыбаками рыбу, и не застав ее, он собрался уже бежать обратно, как тут голова его уперлась в чей-то дородный живот. Тут он только увидел, мощные волосатые ноги, перетянутые не по-йаримийски. Не поднимая головы, мальчик оттолкнулся от него, чтоб свернуть в сторону, но громадный каламский воин, успел ухватить его, ругаясь на своем, непонятном ему тогда языке, и начал наносить побои огромными кулаками. Намахавшись всласть, каламец поднял уже руку, чтоб нанести смертельный удар, но сухие, скрюченные старушечьи пальцы, крепко в нее вцепились. С возмущением, дружинник дернулся, чтоб вырвать руку, но старая знахарка, оказавшись на удивление сильной, не отпускала. Когда же, чтоб высвободить руку, он, выпустив мальчика, замахнулся на нее свободной рукой, она, шипя как обычно, грозно его осадила:

– Ну, давай, ударь старую женщину, как вы, трусливые пришельцы это делаете, в то время когда ваши земли делят между собой ваши хозяева, не жалея голода детей и стариков!

Опешив от неожиданной брани и старческих увещеваний, каламец на время растерялся. Знахарка же, воспользовавшись его замешательством, не давая ему, опомниться, выхватила из-под лохмотий своих многочисленных подолов, нож, выточенный из огненного камня и протертый до прозрачного блеска, и вонзила его, ему прямо в середину груди. Подхватив избитого мальчика, она что-то бормоча под нос, говорила о том, что его мать просила позаботиться о нем. Не имея от обессиленности, возможности сопротивляться, мальчик не мог освободиться от ее цепких объятий, и поэтому ему ничего не оставалось, как послушно следовать за ней. Она же, потащив его к реке, затолкала в старую корзину для рыб, и, не позволяя вылезать, закидывая сверху тростником, говорила с собой, будто беседуя с кем-то:

–Вот, гляди. Я спасаю это дитя, ибо он твой сын, твое порождение, он часть, продолжение тебя, живи в нем и пусть он живет за всех нас.

Оттолкнув корзину и убедившись, что за травами с берега ее не видно, плюясь и ругаясь, старая женщина двинулась навстречу врагам, уводя их подальше от камышей.

Долго пришлось ему сидеть в корзине, ожидая неизвестно чего, пока не выдерживая тошнотворного запаха тухлой рыбы, он не выскочил из корзины и, бродя опьяненный среди тростника и камышей в воде, не потерял сознания. Он не помнил, как оказался в руках у кишцев. Первое, что он видел: как чужеземный воинский начальник в ярких и пышных одеждах, что-то доказывал бледному человеку, показывая в его сторону, а тщедушный старик с несвойственной для мужей безусой бородой, горячо ему возражал. Тогда этот старик, казался ему смешным и даже уродливым своей неполноценной бородой, но мог ли он знать тогда, что этот человек со странной бородкой, заменит ему и мать, и отца которого он не знал. Озираясь по сторонам, он прослезился. Хотя в их племенах, у мужей это и почиталось за стыд, в горе он не стыдился их, ему даже сам шатер казался чуждым и страшным, и тогда тоска, завладевшая им, вырвалась волчьим завыванием. Услышав это, старик прервав разговор, тихо подошел к нему и что-то ласково бормоча, положил на его плечо, осторожно, не желая напугать, поверх покрывала, свою тонкую, жилистую руку.

Старику все же, не было позволено взять его в свой храм Энки в Шуруппаке, равно как, и не разрешено обучаться его приемышу вместе с детьми черноголовых в доме обучения писцов в Нибиру. Сама мысль, что великими знаниями их предков может завладеть чужеземец, пугала жрецов и благородных вельмож, а уж допустить дикаря управлять и овладевать умами черноголовых, казалась кощунственной. Вместо этого, старому ведуну вод, было предложено отдать мальчика послушником в храм всемилостивейшей Инанны, чтобы позднее, быть может, стать ее бесполым жрецом. Самое почетное звание, которое только может занять чужеземец в землях благородных. Скрипя сердцем согласившись на воспитании мальчика в женской обители, абгал со своей стороны, поставил условие не раскрывать происхождение его приемыша и заручился клятвенным обещанием верховной жрицы, чтобы он не подвергался усечению и по достижение совершеннолетия, юношей смог покинуть храм, чтобы после сделаться ему помощником. При этом однако, не оставил намерения обучать найденыша, при каждом удобном случае проводя с ним свои уроки в пределе писцов, и передавая знания полученные им самим когда-то в храмах у мудрецов-алга, почерпнутые в древних письменах хранящихся там, и те к которым привел его жизненный путь и бесконечные опыты в клетях.

После того, чего он был лишен, Аш не мог сказать уже, что почувствует себя когда-нибудь совершенно счастливым, но он и не скажет, что время, проведенное в стенах храма, было потрачено зря. Конечно, он не получал от жриц и жрецов-уду тех знаний, ради которых его наставник собирался взять его в храм Энки – бога мудрости, но здесь он приобрел любовь к музыке, песням и танцам. Он любил слушать и древние сказания, которые, из поколения в поколение перепевали, своими писклявыми голосами храмовые сказители. К тому же, абгал как и обещал, лично занимался с ним в своих покоях в пределе писцов, обретаясь чародейством, врачеванием и гаданием по звездам.

Всегда нелюдимый в чужой стране, он так и не смог сдружиться с кем-то близко, ведь даже с послушниками, которые на него смотрели косо, он держался отстраненно, а с девушками, служившими при храме, должен был быть нарочито сдержан, ни к кому не привязываясь, и не мог полностью раскрепоститься перед ними, как впрочем, и водилось у юношей в его племени с его суровыми нравами. И только рядом с приемным родителем, он мог чувствовать себя достаточно свободно. Когда-то в ранней юности тот, покинув людей, добровольно ушел в храм бога мудрости Энки, желая почерпнутые в нем знания направить на служение людям. Уроженец Лагаша, волею судеб оказавшийся на чужбине, он не забывал про главного бога своей далекой родины, справедливого Нингирсу, и верил, что за все грехи и добрые дела, человеку воздается им по справедливости. Его твердое убеждение в силе справедливости, всегда вызывала у Аша горькую усмешку, уж он то знал силу этой справедливости, и поэтому считал, что только сам человек должен творить ее, не дожидаясь пока боги сподобятся наказать убийц и насильников, отплачивая за боль и унижения всех невинно ими убиенных и замученных. Пока же он видел, что бедные люди бедны как прежде, какую бы праведную жизнь они не вели, а грешники – воры и убийцы, живут и здравствуют и правят миром. И часто живут еще лучше, чем прежде, за счет тех, кого они ограбили или убили, и даже принимаемы с почетом во дворцах и храмах. И что удивительного, если в них обитают те же воры и убийцы. Эти его откровения злили старика; особенно учитель, возмущался тому, с каким пренебрежением Аш отзывался о жрецах и правителях. Но, несмотря на показное раздражение, азу понимал, что именно его вера в справедливость, поддерживала еще в Аше надежду на нее.

Обучаясь, Аш всюду сопровождал учителя, помогая при лечении его многочисленных больных. Тогда, он впервые увидел ее. Один из советников энси, обратился тогда с просьбой к учителю – подлечить беспокоившую его грыжу и рассказать о том, какую судьбу уготавливает будущее. Закончив с недугом, учитель попросил мальчика удалиться, дабы в уединении потолковать с важным сановником о делах государственных, недоступных ушам посторонних. В ожидании, без дела расхаживая по двору, задумавшись, Аш неожиданно забрел в самую глубь его. Голос, внезапно раздавшийся в безлюдном дворе, заставил его очнуться от раздумий:

– Как ты здесь оказался?! Здесь нельзя чужим!

Оглянувшись, он понял, что далеко отошел от гостевой половины, и с ужасом увидел, что уже расхаживает по внутренней. Девочка примерно его возраста, чей окрик его напугал, незло засмеялась. Наверно ее так рассмешил его испуганный и смущенный вид, что она позабыла о своем напускном гневе и соблюдении необходимых правил. На его неловкие извинения она, не переставая смеяться, ответила, что не сердится и спросила, кто он и откуда здесь оказался. А выслушав, предположила, что он наверно из очень знатной семьи, раз учителем у него является такой мудрец. Аш хотел было возразить, но девочка так тараторила, что он не мог вставить слова. Она говорила о себе, о своих развлечениях, о слугах которые так не расторопны; в свою очередь желала знать, что преподает ему абгал, где он успел побывать, и правда ли, что морские рыбы живородящи. Он ей рассказывал, обо всем что знал, но не мог уже сознаться в том, что он не из какого-то славного рода, но всего лишь дикий варвар, воспитывающийся в доме Инанны. После, они стали постоянно встречаться, при следующих его с учителем посещениях ее дома.

Однажды, когда они стали уже чуть старше, она как-то таинственно тихо, знаками приказала Ашу следовать за ней. Поднявшись по ступенькам на старую разрушенную молельню, где они часто проводили время, повлекши его за собой, она достала из щели какой-то сверток. И подозвав его ближе, развернула, чтобы показать, что в нем. Это были плиты со странными надписями, не те знаки, которые он привык видеть при чтении и написании, но скорее начертанные изображения каких-то человечков, животных и растений с предметами. Старик ему рассказывал, что в храмовых хранилищах, встречаются подобные записи древних, записанные еще до великого потопа.