Чтение онлайн

– Смотри – говорила она, – здесь сам Дамузи оставил любовное послание своей строптивой супруге. Говорят, если на них поклясться в любви, то узы влюбленных будут вечны.

Едва успев спрятать дощечки на место, она, только заслышав приближающийся снизу зов служанки, резким движением, втянула Аша внутрь старой, обсыпающейся засохшими кусками суглинки и соломы вежи. Когда опасность быть застигнутыми миновала, они, смеясь над своим испугом, схватились за колотящиеся от страха и неожиданного беспокойства сердца, чтоб унять волнение. В веселом испуге, Элилу захотела сравнить их биения. Притронувшись к нему, девушка замерла, стараясь не дышать. Прислушиваясь и заговорчески улыбаясь, она держала руку на своей груди, другой же коснулась его. И от этого ее прикосновения становилось приятно, и кровь горячими потоками мчалась по жилам, и хотелось утонуть во взгляде лучистых глаз. Во внезапно вспыхнувшем порыве чувств, Аш не смея шелохнуться, молча смотрел в ее глаза, она же, словно боясь чего-то, опустила их. Наверно из-за всей этой неожиданной нежности, улыбка на ее лице, сменилась какой-то потерянной грустью. Дождавшись ухода няни, девушка снова достала из тайника свое сокровище и со значимостью достойною жрецов Энлиля, провещала:

– Я хочу, чтобы мы поклялись в вечной любви друг другу, и пусть ничто не разделит нас, и наши сердца, бьющиеся в едином порыве, будут биться вместе до конца.

– Нет, мы не можем. Я не имею права… – Попытался было возразить испуганный послушник, но увидев нетерпимость решительных глаз, не посмел досказать, чтоб не увидеть оскорбленное самолюбие.

Совершив определенные действия, она, с той же важностью в голосе, закрепила их строгим наказом:

– Гляди же, теперь мы с тобой супруги перед небом и друг другом. Теперь, ничто не сможет разорвать эти узы, и никто не сможет заменить нас друг другу.

Счастливые от мнимого сочетания, будто свершенное ими таинство, действительно имело какую-то силу, они в благостном расположении попрощались до следующего свидания.

На другой день, в дверь абгала постучались с сообщением о разбушевавшейся в ближних деревнях болезни – одной из тех, что приходит вместе с распутицей, и они с учителем отправились на ее устранение. Три месяца они помогали людям излечиваться и снова вставать на ноги, три месяца ходили из деревни в деревню, разъясняя им, что нужно соблюдать себя и свой дом в чистоте и сухости, чтобы злые димы не коснулись их и даже не осмеливались постучаться в их двери. Наконец, как только они вернулись в город, Аш первым делом, под предлогом выполнения поручения своего учителя, направился в дом важного родителя Элилу. Но ни тогда, ни в последующие посещения после, он не заставал ее, а рабы на вопросы о ней, лишь грубо воротили носы и отмалчивались. Вскоре до его слуха стали доходить вести, открывающие причину ее исчезновения. Сплетники, приходящие к абгалу, болтали, что к ней сватается некий важный господин, и он любезно принимаем в ее доме. Встревоженный юноша, хоть и не верил пустословным байкам, в глубине души все же беспокоился за судьбу любимой девушки и решился на отчаянный поступок, за который, попадись он, вполне мог лишиться жизни. Перемахнув забор, он пробрался в то самое место, где они с ней клялись на древних письменах. Не застав ее на месте, Аш решил ждать, справедливо полагая, что она обязательно придет в свое «убежище». И вот она пришла, Аш благодарил богов, что одна. Она плавно поднималась по ступенькам, о чем-то мило улыбаясь. На ее груди, переливаясь лунным светом, сверкало ожерелье из морских жемчужин и лазурита. Увидев его, она на мгновенье встрепенулась, но тут, же сделала вид, что обрадовалась встрече. Обеспокоенный Аш, боясь прямо спросить, что послужило причиной ее перемены, спросил только о ее самочувствии. На что Элилу лишь пошутила, что так о ее здоровье беспокоится только мама, но она рада, что и кому-то из друзей тоже не безразлично ее состояние. «Друзей» – это слово словно ножом кольнуло сердце влюбленного юноши, возомнившего, что после данных клятв, он для нее значит нечто большее. Но все же, с дрожью волнения и обиды в голосе, спросил ее о сватовстве, в глубине души надеясь, что это неправда, или, по крайней мере, ожидая услышать, что она этому противиться или сожалеет. Но девушка оставаясь весела, признала слухи верными, ничуть не смущаясь и не жалея о предстоящем замужестве, намекая, что они как и прежде могли бы встречаться как друзья. При этих откровениях, сердце, еще сохранявшее каплю надежды, утянуло в какую-то бездонную падь, и ему казалось, что весь мир уходит у него из-под ног. Едва сдерживаясь от боли, Аш только и смог выдавить из себя:

– Ты слишком весела, чтобы просто дружить.

От бурления в нем крови, он не мог сказать это достаточно громко и внятно, и даже сам не услышал эти свои слова, но они достигли своей цели, испортив настроение и его жестокосердной обидчице. С ее лица тут же сошла вся веселость, а сама она, выпрямившись, молча сглотнула обиду. Он меж тем, распаляясь произведенным впечатлением, грустно просипел:

– Как же быстро к кому-то приходят чувства и как быстро проходят, как же легко даются клятвы и как легко нарушаются.

Эти слова укора, однако, сильно разозлили вмиг охладевшую к нему девушку и, нахмурив брови, она с гневом высказалась, о том, что как он – дикарь, грязный гала, посмел только помыслить, что может равняться с благородной девушкой черноголовых, да еще и столь знатного и уважаемого рода. И что он просчитался, думая, что правда не станет известной, а за его гнусную ложь, его следовало бы бить палками и отправить на самые тяжкие работы, как и следует, поступать с провинившимися рабами, что он должен понимать, что всякие клятвы данные обманщику не имеют силы. Засовестившись, что обошелся с ней слишком резко, юноша попытался пойти на примиренье, сознавая, что сам вовремя не рассказал ей всего. В свое оправданье он начал говорить о том, что она сама не дала рассказать ему о себе, и потому он думал, что это – оттого что ей все про него известно, и что он не раб, но приемный сын абгала – человека мудрого и всеми уважаемого. Но Элилу, в жестокой обиде лишь больше раззадорилась, и велела ему убираться, пока она не позвала слуг и не сдала городским стражам как вора проникшего в чужие владения. Зная, что она этого не сделает хотя бы потому, что не захочет лишней огласки, Аш с чувством несправедливо обвиненного, обещал дождаться их, раз она так этого хочет. Как вдруг вопреки ожиданию, девушка до того казавшаяся непреклонной, не успокоилась, чтоб выслушать и не затопала от злости, но присев задрожала и плача от бессилия гнала и умоляла его уйти. Растерянный от девичьих слез, Аш, смог лишь едва шевеля губами обещать, не беспокоить ее больше, если его присутствие досаждает ей.

С тех пор они не виделись. Говорили, что они с мужем уехали из Нибиру куда-то по местонахождению его службы на севере. Не виделись, до самого того дня, когда он унижаемый градскими придворными, вынужден был сносить оскорбления. И среди всей этой веселящейся толпы, пялящейся на него, он не мог не заметить взволнованных глаз, ибо хозяйка их, сидела подле градоначальника – жирное, обрюзгшее тело которого, восседало в самой среде. Он узнал ее, и от него не укрылось, то, что и она его узнала. Поэтому он не сглотнул обиды на мерзкие пожелания ее спутника, и не стал отмалчиваться на оскорбительные требования сановника-лизоблюда и выполнять их – как наверно должен был, но ответил дерзко, да так, что теперь наверняка поплатится за это, если не головой, то свободой. Ну, уж нет, свободу им у него не отнять, уж лучше смерть.

Свет, ворвавшийся в темницу, своей яркостью ослеплявший привыкшие к темноте глаза, проливаясь сверху, отвлек от раздумий. «Ну вот, – подумал он – пришла пора умирать».

5. Милость и справедливость.

Повозка скрипя, нехотя поколесила вкруг города к посадам в сторону бедняцких пределов. Мрачный Пузур, покрикивая на заленившихся ослов, был зол от негодования. Что можно насобирать у этих оборванцев? Две лепешки и пригоршню зерен? Когда начальник стражи, запросил у него вдвое больше серебряных ги, чем брал обычно, он не знал, как быть, все что они скопом смогли насобирать, едва хватало на покрытие сборов на прежних условиях. А все этот проклятый новый энси, назначенный единодержным лугалем, будь они неладны с их ненасытностью. Все это у них называлось борьбой с мздоимством.

– Чем больше повышаешь мздоимцам плату, тем меньше они будут брать; чем меньше будут просить, тем меньше будут давать. Какой «мудрец» это придумал? Всем известно, что жадный, чем больше жрет, тем прожорливее становится. – Бурча под нос, ругался он, пытаясь разобраться в их мыслях. – А это «мудрое» решение, об изничтожении мздоимства вообще? Этой заразы, проедающей все земли благородных людей. Они решили с особой строгостью карать тех, кто вынужден взятку приносить, чем тех, кто эту взятку требует. Как?! Я спрашиваю: Как?! Как, это поможет покончить с ней?! – Кричал он уже взахлеб. – Неужели вдове погибшего воина – настоящего гира, вынужденной обивать пороги, неприятностей достанется больше, нежели борову, объедающемуся на доходном месте и требующему у нее мзду? Как это можно понять? Объясните мне, может быть, я старый, совсем выжил из ума, что не пойму всей мудрости наших властителей?!

– Алга, не стоит, так громко. – Только и мог сказать, озираясь по сторонам, обеспокоенный Гир, сидевший рядом с ним на передке.

Но, не угомоняясь, Пузур обратился к нему, ища поддержки, спрашивая, не боясь быть услышанным:

– Вот скажи Гир? Ты бывший воин каламских зштов, ты славно бился на чужбине за наше отечество. Согласился ли бы ты посидеть на колу, за то, что ты дал мзду, которую с тебя требовал мытарь – когда он, сдиравший, с твоей семьи по три шкуры пока ты воевал, взял с тебя ее, чтобы по твоему возвращению не содрать четвертую – отделается испачканным набедренником, и дальше продолжит обдирать людей?

Помрачнев в лице, старый вояка сказал:

– Не надо про это Пузур, ты прекрасно знаешь, чем он отделался, и что стало со мной.

– Прости, что я напомнил тебе про это. Но не показательно ли, что тот, кто вынужден был дать, чтобы тот, кто должен выполнял свои обязанности и не злоупотреблял ими, в итоге оказывается виноватым и скрывается как последний вор, а тот, кто брал, продолжает брать у других? Видишь, и тогда мздоимцам это сходило с рук, а представь, что будет теперь. И хоть с тебя сняли обвинения, когда община заплатила за тебя, никто не в силах вернуть тебе жену, ушедшую к другому пока ты скрывался.

– Не надо, прошу тебя. – Взмолился Гир, ели сдерживаясь от слез.

– Не жалей о том, кто не берег – не обращая внимание на горестное настроение товарища, продолжал вожак – если бы любила, дождалась бы.

– Не надо так про нее. Я сам виноват, что смалодушничал тогда и оставил поселение. Столько ждать мужа с войны и снова потерять, дожидаясь в неизвестности, не зная жив ли я. Что ей оставалось делать? – В отчаянии спросил Гир.

– Не вини себя. Если б ты не бежал, тебя уж наверняка, никто бы не увидел больше. А она, зная, что ты делаешь все, чтобы вернуться, все равно не стала ждать. Ну, ничего, – подбодрил старик, видя, что его собеседник совсем пал духом – пусть теперь ты не воюешь, не сеешь и не пашешь, но ты все равно остаешься свободным, даже свободней чем был. Так цени это. Вот накопим достаточно средств, станет маленькая Нин старше, и мы сосватаем ее тебе.