Чтение онлайн

Да, атаманъ Устя и былъ въ дйствительности не глупе и не трусливе Орлика. Если атаманъ и не былъ молодцомъ-парнемъ, то по нраву и духу — конечно не походилъ теперь на двицу, казачку донскую.

За нсколько времени предъ тмъ, какъ разграбили бляну купца Душкина — Петрынь исчезъ изъ Устинова Яра. Онъ отправился въ городъ и пропалъ. Въ шайк многіе были уврены, что Петрынь «напоролся», какъ татаринъ Измаилъ, или попалъ въ острогъ; но другіе прямо подозрвали, что Петрынь будетъ ихъ предателемъ, по злоб на то, что его не выбрали ни въ атаманы, ни даже въ эсаулы. Настоящей причины его поведенія, т. е. любви и ревности — никто подозрвать не могъ, кром Орлика и Ефремыча; они одни знали, что Петрынь влюбленъ давно въ красавицу и, не добившись взаимности, способенъ на месть.

— Ты и насъ и себя, атаманъ, погубишь съ Петрынькой! говорили они. Давно бы слдъ его, лядащаго, удавить или утопить.

— Покуда я атаманю и онъ у меня въ Яр, отвчала Устя, — я его не дамъ обижать.

— А если онъ насъ погубитъ, разоритъ гнздо, заставитъ бжать отсюда, донеся въ город, говорилъ Орликъ.

— Нтъ… стояла Устя на своемъ. — Дрянный онъ, знаю, но на такое дло не пойдетъ.

Однако теперь Петрынь исчезъ и пропадалъ.

Прошло дв недли посл разгрома бляны. Въ Устиномъ Яр жизнь шла весело; вс отъ атамана до мальчугана Гаврюка, вс были довольны; на блян купца Душкина все нашлось и всего вволю было теперь по хатамъ и хибаркамъ притона разбойниковъ. Зерно было засыпано въ ригу, а красный товаръ раздлили на дв части — одна пошла въ запасъ, а другую по дуванили, или подлили поровну между всми. «Дуванъ поравенный» — обычай разбойниковъ низовья, конечно, былъ ровный всмъ, въ томъ смысл, что каждый членъ шайки съ согласія и суда товарищей, атамана и эсаула получалъ часть, смотря по своимъ заслугамъ, храбрости и степени личнаго участія въ грабеж. Такимъ образомъ теперь Малина, Черный и Ефремычъ получили гораздо больше, чмъ татаринъ Мустафа или Кипрусъ; первые отличились при взятіи бляны; вторые только не отставали. Ванька Лысый, въ качеств пострадавшаго, какъ раненый, получилъ столько же, сколько и Малина. Калмыки и разная другая татарва, которая ничмъ себя, какъ и всегда, не заявила, получили понемногу. Часть атамана и эсаула была извстна заране — половина всей добычи, раздленная на четыре части, изъ которой атаманъ получалъ три.

Но Устя и Орликъ, за что ихъ и любили, этимъ правомъ не пользовались, а брали себ что-нибудь, немного, что приглянулось.

На этотъ разъ Устя взяла себ только маленькій красивый и острый кинжалъ, да дв книжицы, что нашлись нежданно у купца въ сундук: псалтырь и книга съ заглавіемъ: «Арапетъ, или сказаніе о послднихъ днхъ и преставленіи свта». Орликъ взялъ себ ружье, ремень съ насчкой и красивый тулупчикъ съ убитаго на блян молодца, что былъ родственникомъ и приказчикомъ купца Душкина. Вс молодцы получили холсты, кумачу и ситцу на штаны и рубахи, кто больше, кто меньше. Ружья, топоры, вилы, ножи, порохъ и свинецъ — все было, конечно, взято къ атаману въ запасъ про всхъ. Хлба появилось вдоволь, крупы стали выдавать всмъ въ двойной пропорціи.

— Масляница! говорилось повсюду. — Взыскалъ насъ Господь посл голодухи.

— Эхъ, обида, не нашлось на блян вина. Бочекъ бы всего пять! жаллъ Малина, а пуще всхъ растрига-дьяконъ, прозвищемъ Саврасъ, который былъ горькій пьяница.

Одинъ боченокъ вина, найденный у купца, пошелъ въ обиходъ къ атаману, но не ему, а для того, чтобы знахарь Черный настоялъ его зельемъ для раненыхъ и больныхъ.

Черный ходилъ теперь за раненымъ Лысымъ и общалъ живо вылчить добряка калужанина, если онъ только не помретъ.

Лысый сильно страдалъ отъ раны въ грудь на вылетъ, и первые дни лежалъ даже въ бреду и безъ памяти, но затмъ онъ сталъ, видимо, поправляться и только еще пуще началъ хрипть и пришепетывать.

Человкъ пять батраковъ съ бляны поступили охотой въ шайку, — что случалось часто. Остальныхъ здоровыхъ и раненыхъ молодцовъ, а вмст съ ними, разумется, и бабъ, которыхъ везъ купецъ ряжеными, отпустили на вс четыре стороны.

Убитыхъ своихъ и купецкихъ похоронили въ общей ям и крестъ поставили. Купца Душкина, несмотря на ропотъ многихъ молодцовъ, Орликъ самъ проводилъ верстъ за десять отъ Устинова Яра и сказалъ:

— Ну, дери, да и не оглядывайся. Не поминай насъ лихомъ. Быть бы теб въ вод или на дерев, если бы не атаманъ нашъ сердобольный. А въ другой разъ не зди въ нашу сторону.

Итакъ, сыто и весело стало въ притон разбойниковъ; даже Малина былъ въ угар и молодцамъ по вечерамъ разсказывалъ посл ужина разныя свои похожденія въ Сибири.

Но Устя и Орликъ уже тревожились…

Приходилъ мальчуганъ, посланный отъ дяди Хлуда изъ Камышина, съ требованіемъ, чтобы кто-нибудь изъ шайки поумне, не медля ни мало, навдался въ городъ къ нему, ради передачи и объясненія «самонужнйшаго и самоважнйшаго дла».

Атаманъ тотчасъ же отрядилъ, конечно, Ваньку Чернаго и теперь нетерпливо ждалъ его возвращенія.

— Что это за дло будетъ? спрашивала Устя раза по три въ день у своего эсаула.

Орликъ повторялъ одно:

— Дло худое; зря Хлудъ не пошлетъ.

— А Петрыня все нту. Сгинулъ! говорилъ атаманъ.

— Проявится, небось, шутилъ Орликъ. Только это будетъ въ послдній разъ; надо его похерить, хочешь не хочешь.

Наконецъ, однажды въ сумерки, Устя, сидя у себя въ горниц и разбирая по складамъ свою чудесную книжку: «Арапетъ», услыхала внизу голосъ Ефремыча.

— Ахъ, лядащій… Откуда? Ну, будетъ теб отъ атамана. Постой на часъ!

— За что? За то, что чуть подъ плети не угодилъ! отвчалъ знакомый голосъ.

Устя сразу поднялась и пошла къ лстниц на встрчу пришедшему.

Это былъ Петрынь.

— Ишь, щенокъ поганый, разжирлъ!.. бранилась внизу Ордунья. — Кабы въ острог сидлъ, такъ рыло бы у тебя повысохло, а вишь, какой — словно котъ съ масляницы…

— Петрынь! крикнула Устя.

По лстниц поднялся и вошелъ молодой малый, худощавый, но высокій и довольно красивый.

— Здорово, Устя… заговорилъ онъ вкрадчиво и льстиво, небось, вы тутъ положили, что я нарзался и сгибъ; анъ вотъ я.

Устя, не двигаясь, молчала и смотрла ему прямо въ глаза испытующимъ взглядомъ, упорнымъ и строгимъ. Брови ея сомкнулись на переносиц, поднялись высоко въ вискахъ, а глаза, какъ два луча, свтились, упираясь въ улыбающееся, притворное лицо вошедшаго.

— Рыло въ пуху! подумала двушка, сразу увидя и прочитавъ въ лиц парня обманъ, игру и неумло скрываемое смущеніе.

— Иди, сухо вымолвила она и, повернувшись, пошла впередъ. Петрынь послдовалъ за ней. Глаза его, глядвшіе теперь въ спину идущаго впереди атамана, на одно мгновенье будто вспыхнули не то гнвомъ, не то злорадствомъ; но когда Устя сла на свое мсто у стола, а Петрынь опустился тоже на скамью между столомъ и окномъ, лицо его снова ухмылялось.

— Ужъ и радъ я, что вернулъ. Что было-то со мной, Устя; диву дашься, какъ разскажу все.

— Диво дивомъ, а судъ судомъ! отрзалъ атаманъ.

— Что судъ? Ты послушай; не за что судить; я въ острог былъ, чуть было подъ плети не угодилъ.

— Гд? Въ Камышин? умышленно спросила Устя равнодушнымъ голосомъ, вызывая его на ложь.

— Нтъ. Гд? Какой теб Камышинъ?

— Гд-жъ ты былъ?

— Въ Саратов, въ самомъ. Я къ теб посланца вдь гонялъ оттуда. Нешто посланецъ не бывалъ въ Яр отъ меня?

— Нтъ.

— Скажи на милость, обманулъ; я вдь ему два рубля далъ. Ахъ, мошенникъ! Такъ ты въ неизвстности обо мн все время была?

— Былъ! рзко и сердито выговорила Устя.

Петрынь мгновенье молчалъ и глядлъ удивленно, не понимая гнва, но затмъ онъ вспомнилъ и спохватился:

— Ахъ, прости, атаманъ.

— Такъ наболтался по свту, что ужъ и память отшибло! строго выговорила Устя.

— Прости, и то правда. Давно не видалъ, давно бесдовать не приходилось, вотъ и сталъ я путать. Такъ ты въ неизвстности былъ, гд я?