Атилла
Шрифт:
– Видишь ли, прекрасная бике, положение моё сейчас безвыходное… – начал было хан, но бике перебила его:
– Нет, нет, не ты, хан унуков, а я по твоей вине оказалась в безвыходном положении.
Он с удивлением уставился на неё, не понимая, о чём она говорит. Хану показалось, что бике намекает на несостоявшуюся их свадьбу, но он не был уверен в этом.
Она продолжала:
– Мне хочется, хан унуков, видеть твоих сыновей в Риме. Но прежде надо одолеть Германариха. Дошло до меня, что и визиготы не знают, как угодить Риму. Эти тоже хватают степняков и так же продают в рабство. Германарих сегодня дряхлый старик. От бесчисленных жён у него полно сыновей, внуков, и все они занимаются позорной торговлей людьми. Кто же остановит их?! Кто обуздает ненавистных римлян?! Я ищу смельчаков, настоящих мужчин, которым такая задача была бы по плечу. А их в степи становится всё меньше. Одни бегут к китайцам, ищут у них покровительства; другие, бросив жён, скрываются где-то; третьи бегут из родных краёв. Я, дочь хана, вынуждена была протянуть руку Бахраму-ханзаде, потому что не оставалось у меня близкого человека, на которого я могла бы опереться. Он очень старается оправдать мои надежды. Сегодня он усмирит аланов, а завтра отправится в поход на готов. Я верю в своего бахадира, он не подведёт…
– Я пришёл к тебе, прекрасная бике, с совершенно другим делом.
– Девушек просить хочешь?
– Да, прекрасная бике, если не возражаешь…
Сафура поднялась, прошлась по комнате и остановилась перед ханом.
– Будут тебе девушки, хан, но только с условием: если станешь мне союзником. Тангрэ не захотел, чтобы мы были вместе… Согласись, цветок молодости распускается один только раз. Как цветок на лугу, распускается и вскоре, глядишь, уж сеет семена. Ты уехал на восток и пропал, а я, оставшись одна, вручила судьбу свою Тангрэ…
Мангук-хан снова оказался у ног бике.
– Я, прекрасная бике…
– Да, да, говори, хан унуков, говори всё, что ты хочешь сказать. Вы были славным племенем, вся степь гордилась вами. Так верни же славу своим унукам! Славу, завоёванную дедами. Жени своих джигитов и собери войско. Я знаю, Бахрам-бек протянет тебе руку, и отец его, шахиншах, не откажет в помощи.
– У меня тоже есть условие, прекрасная бике.
– Я не боюсь правды, как бы горька она ни была, хан унуков. Говори, что за условие.
То ли оттого, что бике держалась непривычно смело и независимо для женщины, то ли по другой причине, у хана внезапно пересохло во рту. Он облизал губы. Заметив это, бике обернулась и велела служанке принести гостю кумыс. Подсели, подобрав под себя ноги, к низкому столику. Встретившись взглядами, оба смутились и торопливо потянулись к пиалам с напитком.
Мангук-хан выпил кумыс единым духом. Его чашу тотчас наполнили снова. Осушив вторую чашу, хан почувствовал себя несколько увереннее.
– А ведь я сразу же влюбился в тебя, прекрасная бике, как только увидел во время нашей помолвки, – сказал он, дотянувшись до руки Сафуры-бике, лежавшей на столике. Он посмотрел ей в глаза. – Ты, прекрасная моя бике, с тех пор будто и не изменилась совсем. Разве что ещё красивей стала. Прости меня, прекрасная бике, я робею перед тобой, словно мальчишка. Хоть и неловко признаваться теперь, но я до сих пор чувствую себя виноватым перед тобой. Да, я виноват, очень виноват…
Сафура-бике сама налила Мангук-хану кумыс, чуть заметно улыбаясь уголками губ. Хан с жадностью опрокинул третью чашу. Жажда не проходила, словно он оказался вдруг в опалённой солнцем, знойной степи.
– Пей, хан унуков. Сарматы умеют готовить кумыс.
– Я – словно одинокий гусак, прекрасная бике. И не я один, много нас таких. Я-то ладно, – молодцов своих женить не могу. Да, непоправимой бедой обернулась для нас последняя битва с китайцами. Ты верно говоришь, о нас в степи знали все и уважали. Сегодня же племя белых тюрков нуждается в смелых и решительных женщинах, как ты.
– Так вот почему ты здесь, хан. Невесту себе ищешь? – сказала Сафура и легонько коснулась ладошкой щеки Мангука. Тот схватил её руку и стал покрывать поцелуями. Сафура выдернула руку и отошла.
– Бике моя прекрасная! – воскликнул хан, вставая.
– Бахрам говорил мне, что унуки утащили за реку несколько наших девушек. Оказывается, правда это.
– Правда, правда, прекрасная, правда. Один из этих горемычных гусаков стоит перед тобой. Говорю же тебе, одно из двух: либо примешь меня, либо прогонишь. Я не обижусь. Говорят: в родном краю и воробышек не пропадёт. Не пропадём и мы. Хотя Тангрэ слишком сурово наказал нас…
– Ладно, ладно, удалой хан, не жалуйся. Будь верным соседом. Ведь в степи к соседям ходят не только за огоньком, но и за невестами тоже. Я не собираюсь нарушать степной обычай.
– Нам, прекрасная бике, нужны сотни девушек, сотни. И потом, я взял с собой сына Биляу. Ему тоже пора жениться.
– А где Рухил с Рамулом? Я слышала, у тебя ещё младший сын есть. Атилла, кажется?
– Рухила с Рамулом я отправил к угорскому зятю. Меньшой Атилла поехал с ними, говорит, по Айгуль-апа соскучился. Унуки вынуждены повсюду искать себе женщин.
– Кто же сидит у тебя по правую руку?
– Сыновья мои да ещё Конбаш-атакай, прекрасная бике.
Сафура снова прошлась взад и вперёд быстрым шагом. В своём белом платье из китайского шёлка с широкой оборкой понизу она напоминала Мангуку прекрасную лебедь. Бике остановилась перед ханом.
– Они ищут подруг в чуждом племени, Мангук-хан. Любимых среди родственных племён надо искать. Напрасно дочь свою Айгуль, красавицу из красавиц, отец твой отдал ильтотару угров Куришу. Говорить на родном языке – это великое счастье, Мангук-хан. Я поняла это, когда начала жить с Бахрамом. Он мучается, бедняга, не может найти для меня нужные слова. А я хочу слышать такие слова, от которых таяла бы душа…
– Счастье мужчины зависит не только от жены, прекрасная бике. Мужское счастье – это надёжность и верность соседей. Угры – наши друзья, добрые соседи, к которым всегда можно сбегать за огоньком, Сафура-бике.
Он давно понял, куда клонит бике. Желая убедиться в верности своих догадок, он заглянул в лицо женщины, которая была первой его любовью. Прозрачно-голубые глаза словно озёра, до краёв наполненные чистой водой; длинные загнутые кверху ресницы; изящный носик, обрызганный милыми веснушками. Мангук-хану казалось, что он очень хорошо понимает бике, слышит в её речи то, о чём она не решается сказать. И он стал смелее.
– Милая бике, сарматы постоянно воевали то с аланами, то с готами. Во времена лихолетья унуки всегда приходили им на помощь. Готовы были даже объединиться. К сожалению, этому не суждено оказалось сбыться… У меня, прекрасная бике, не только джигиты нуждаются в невестах. Есть ещё и мужчины, здоровые и крепкие, – лошадь играючи поднимут. Может, найдутся у вас и вдовы, готовые принять в свои объятия таких молодцов? Я, бедолага, и сам в таком положении. Хотя и был дважды женат, а джигитам в силе всё ещё не уступаю. Верно говорят, мужчине, не ведающему любви, и плётка неподъёмной кажется. А у меня, Тангрэ свидетель, в руке меч, на поясе кинжал – всё, как полагается!..
– Тебе тоже к Куришу ехать надо было, Мангук-хан. Думаю, вдовы у него тоже есть, нашлась бы и для тебя крышка по ведру.
– Крышка, которая пришлась бы впору к моему ведру, стоит здесь, передо мной, прекрасная моя бике. Не говори так, не оскорбляй чистое чувство моё! Душа человека – что небо, то чёрной тучей затягивается, то сияет ослепительней солнца. С той минуты, как увидел тебя, в душе моей расцвела весна. Я словно вышел из тьмы, глаз от тебя отвести не могу. Знаю, грех говорить тебе такие слова, прости меня, прекрасная бике, да только не в силах я молчать, иначе душа, переполненная нежностью к тебе, разорвётся, и я погибну!