Чтение онлайн

[О том], что женщины в Риме не клянутся именем Геркулеса, а мужчины — именем Кастора

(1) В древних текстах женщины не клянутся именем Геркулеса, а мужчины — именем Кастора. (2) Причина, по которой женщины не клянутся Геркулесом, вполне ясна: дело в том, что они не принимают участия в жертвоприношениях Геркулесу. (3) Но почему мужчины не прибегают в клятвах к имени Кастора — сказать нелегко. Невозможно найти письменные свидетельства, по крайней мере у авторов, заслуживающих доверия, ни того, чтобы женщина говорила «клянусь Геркулесом» (mehercule), ни того, чтобы мужчина говорил «клянусь Кастором» (mecastor); (4) что же касается [слова] edepol, [обозначающего] клятву Поллуксом, то оно является общим и для мужчин, и для женщин. (5) Впрочем, Марк Варрон [34] решительно утверждает, что в древнейшие [времена] мужи не имели обыкновения клясться ни Кастором, ни Поллуксом, но клятва эта была в обиходе только у женщин, которые восприняли ее из Элевсинских мистерий. (6) Однако постепенно, ввиду незнания [традиций] древности, мужчины начали говорить edepol (клянусь Поллуксом), и привычка клясться таким образом стала обычаем; при этом невозможно найти в каком-нибудь древнем тексте указание на то, чтобы мужчина выразился mecastor (клянусь Кастором).

[О том], что следует как можно реже использовать очень древние и вышедшие из употребления слова

(1) Одинаковой ошибкой представляется употребление слов как сильно устаревших и избитых, [35] так и неприятно поражающих своей новизной. Тем не менее я думаю, что хуже и предосудительнее употреблять новые, неизвестные, ранее не слышанные слова, чем общеупотребительные и грубые.

(2) Вместе с тем я замечаю, что кажутся неслыханными новшествами даже древние слова, если они вышли из употребления и основательно забыты. (3) Это весьма обычный недостаток позднего образования, который греки называют : [36] тому, что ты [раньше] никогда не изучал, долгое время игнорировал и, наконец, в какой-то степени постиг, ты придаешь большое значение и готов говорить об этом с кем угодно. Так, в Риме, в нашем присутствии, пожилой человек, достигший известности в судебных делах, но чьи знания были поверхностны и беспорядочны, произнося речь перед префектом города и желая сказать, что некий человек жил бедно, ел хлеб с отрубями и пил прокисшее, дурно пахнущее вино, изрек: «Этот римский всадник ел мякину (apluda) [37] и пил винный осадок (flocces)». (4) Все присутствовавшие сначала с недоумением посмотрели друг на друга, [не понимая], каково значение этих двух слов, а потом рассмеялись, словно он сказал по-этрусски или по-галльски. (5) Ведь он прочитал, что когда-то раньше земледельцы называли [словом] apluda хлебные отруби, и это слово использовал в одной комедии Плавт, если, конечно, комедия под названием «Астраба» принадлежит ему. [38] (6) Точно так же он слышал, что в древнем языке слово flocces обозначает винный осадок (faex) после отжима, подобно масляному отстою (fraces) из олив. Прочитав об этом у Цецилия [39] в «Полуменах», он сохранил [в памяти] эти два слова для украшения [своей] речи.

(7) Другой человек, лишенный вкуса [40] и слабо знакомый с подобной литературой, в ситуации, когда противник [41] заявил о необходимости переноса рассмотрения дела, сказал: «Претор, прошу, помоги, приди на помощь. До каких же пор этот бовинатор (bovinator) [42] будет нас задерживать?»

Он три или четыре раза громким голосом воскликнул: «[Этот человек] бовинатор (bovinator)!» (8) Большинство присутствовавших стали перешептываться, придя в изумление от необычного слова. (9) Однако он, ликуя и размахивая руками, сказал: «Ведь вы не читали Луцилия, [43] который называет любителя уловок (tergiversator) bovinator». И действительно, в одиннадцатой книге Луцилия есть такой стих:

Что думал и говорил Марк Катон об Альбине, который, будучи римлянином, написал римскую историю на греческом языке, попросив прощения за плохое его знание

(1) Справедливо и весьма изящно, как говорят, осудил Марк Катон Авла Альбина. [45] (2) Альбин, который был консулом вместе с Лицинием Лукуллом, [46] изложил по-гречески историю римского народа. (3) Начинается его сочинение примерно так: никто не должен на него сердиться, если что-либо в его книгах будет изложено не очень складно или недостаточно изящно, ведь, как он пишет, «я римлянин родом из Лация, греческий язык нам в высшей степени чужд»; поэтому он извиняется и просит о снисхождении при строгой оценке [своего труда], если что-либо окажется ошибочным. (4) Прочтя это, Марк Катон произнес: «Ты поистине большой пустомеля, Авл, раз предпочел скорее извиняться за ошибку, чем попытаться ее избежать. Ибо мы обыкновенно просим о снисхождении либо когда сами по неосторожности допускаем ошибку, либо тогда, когда дурно поступаем по принуждению. Но я спрашиваю, кто же заставил тебя поступить таким образом: просить прощения, прежде чем ты [что-либо] сделал»? (5) Это описано в сочинении Корнелия Непота «О знаменитых людях», в двенадцатой книге. [47]

История о послах Милета и ораторе Демосфене, найденная в книгах Критолая

(1) Критолай [48] написал, что послы Милета приехали по государственным делам в Афины, вероятнее всего, с просьбой о помощи. Здесь они по собственному усмотрению назначили тех, кто должен был говорить в их защиту. Последние, как было поручено, выступили с речью перед народом в защиту милетян. Демосфен же [49] в ответ на требования милетян весьма энергично доказывал, что и милетяне недостойны помощи, и [просьба их] противоречит интересам [Афинского] государства. Слушание дела было перенесено на следующий день. Тогда послы пришли к Демосфену и стали усердно просить, чтобы он не выступал против них. Он потребовал денег и получил столько, сколько просил. На следующий день, когда дело стали рассматривать вновь, Демосфен, плотно обмотав шею и затылок шерстью, вышел к народу и заявил, что болен лихорадкой и поэтому не в состоянии выступить против милетян. Тогда один из толпы воскликнул, что Демосфен страдает не простой, а «золотой» лихорадкой. [50]

(2) Впрочем, даже сам Демосфен, как передает тот же Критолай, не делал из этого тайны, а, напротив, причислял к своим заслугам. Ибо когда однажды он спросил драматического актера Аристодема, [51] какую плату тот получает за игру и когда Аристодем ответил: «Один талант», Демосфен [в свою очередь] сказал: «А я получил больше за молчание». [52]

О том, что Гай Гракх в одной из своих речей связывает представленную выше историю с оратором Демадом, а не с Демосфеном; а также слова самого Гая Гракха

(1) То, что, как мы сказали в предыдущей главе, было написано Критолаем по поводу Демосфена, Гай Гракх [53] в той своей речи, где он выступал против закона Ауфея, [54] отнес к Демаду [55] в следующих словах: (2) «Даже если вы, квириты, призовете на помощь всю свою рассудительность и порядочность, вы все равно не найдете среди нас никого, кто вышел бы на эту трибуну бескорыстно. Все мы, произносящие здесь речи, к чему-либо стремимся, и каждый, кто выступает перед вами, делает это лишь ради того, чтобы достичь выгоды, и ни для чего другого. (3) Я сам убеждаю вас увеличить пошлины с целью облегчения управления своими интересами и государственными делами. Я выступаю не задаром, но, по правде говоря, я хочу от вас не денег, а уважения и почета. (4) Те, кто выступают перед вами с намерением разубедить вас принимать этот закон, хотят не почета от вас, а денег от Никомеда. Те же, кто убеждают вас принять этот закон, тоже не стремятся к доброй славе. Они ждут от царя Митридата наград и денег на собственные нужды. Ну а те, кто [присутствуя] здесь сейчас молчат — самые ловкие: они получают деньги со всех сторон и всех обманывают. (5) Вы, полагая, что они держатся в стороне от этих дел, награждаете их хорошей репутацией; (6) посольства от царей, думая, что эти люди молчат именно в их интересах, предоставляют им большие суммы и оплачивают их расходы. Вот так обстояли дела в Греции, где некогда [один] трагический актер похвалялся тем, что за одну пьесу ему заплатили целый талант. В ответ на это Демад, красноречивейший человек своего города, как говорят, сказал: „Тебе кажется удивительным, что ты заработал один талант за то, что говорил? Я же за то, что хранил молчание, получил от царя десять талантов“. Точно так же эти люди получают и теперь за свое молчание наибольшую плату». [56]

Слова Публия Нигидия, в которых он утверждает, что «лгать» (mentiri) и «говорить неправду» (mendacium dicere) — не одно и то же

(1) Вот точные слова Публия Нигидия, [57] человека, преуспевшего в изучении свободных искусств, которого Марк Цицерон весьма уважал за ум и ученость: «Есть различие между понятиями „говорить неправду“ (mendacium dicere) и „лгать“ (mentiri). Тот, кто лжет, сам не ошибается, но старается обмануть другого. А тот, кто говорит неправду, сам заблуждается». Кроме того, он добавил: (2) «Тот, кто лжет, обманывает настолько, насколько в состоянии, а тот, кто говорит неправду, сам, насколько это в его силах, не обманывает». (3) И далее он говорит о том же: «Добропорядочный человек должен брать на себя ответственность, чтобы не лгать; мудрый — чтобы не говорить неправды; одно зависит от человека, другое — нет». [58] (4) Различными изящными способами, клянусь Геркулесом, Нигидий осветил с разных сторон один и тот же вопрос, будто бы говоря всякий раз нечто новое.

О том. что философ Хрисипп утверждает: любое слово двусмысленно и неопределенно, а Диодор, наоборот, считает, что нет ни одного двусмысленного слова

(1) Хрисипп [59] говорит, что любое слово двусмысленно по своей природе, ибо из него можно воспринять два или более [значений]. (2) Диодор же, по прозвищу Кронос, [60] сказал: «Ни одно слово не является двусмысленным, и никто ничего двусмысленного не говорит и не чувствует, и ничто не должно казаться сказанным иначе, чем задумал тот, кто говорит». (3) Он также добавляет: «Если я подумал об одном, а ты воспринял другое, сказанное может показаться скорее неясным, чем двусмысленным. Дело в том, что природа двусмысленного слова должна быть такова, что произносящий его произносит два и более [слова одновременно]. Однако никто не произносит два и более [слова], понимая, что говорит одно».

Что Тит Кастриицй думал о словах и об одной фразе Гая Гракха; и как он показал, что она не содержит в себе никакого дополнительного смысла

(1) У Тита Кастриция, [61] человека, преуспевшего в области риторики, мнение которого считалось весьма авторитетным, читали речь Гая Гракха против Публия Попилия. [62] (2) Во введении к этой речи слова организованы с несколько большей тщательностью и мелодичностью, чем обычно свойственно древним ораторам. (3) Эта речь, как я уже сказал, была составлена так: «Quae vos cupide per hosce annos adpetistis atque voluistis, ea si temere repudiaritis, abesse non potest quin aut olim cupide adpetisse aut nunc temere repudiasse dicamini» (Если вы легкомысленно откажетесь от того, к чему вы страстно стремились и чего страстно желали в течение последних лет, то не сможете избежать того, чтобы о вас не сказали, что вы или недостаточно страстно к [этому] стремились, или ныне легкомысленно отказались). [63]

(4) Итак, нам доставляет особенное и исключительное наслаждение плавный и законченный ход и звучание мысли, тем более, что, как мы видели, уже тогда Гаю Гракху, мужу знаменитому и суровому, было по сердцу такое построение фразы. (5) Однако когда эти самые слова по нашей просьбе были прочитаны несколько раз, Кастриций дал нам совет задуматься над тем, какова сила и преимущество этой мысли, и не позволить нашим ушам, убаюканным ритмом плавно льющейся фразы, наполнить душу пустой усладой.

Настроив нас своим советом к большему вниманию, он сказал: «Вдумайтесь до конца, какой эффект создают эти слова, и пусть кто-нибудь из вас любезно скажет мне, основательностью ли отдает эта мысль или приятностью: „Если вы легкомысленно откажетесь от того, к чему вы страстно стремились и чего страстно желали в течение последних лет, то не сможете избежать того, чтобы о вас не сказали, что вы или недостаточно страстно к [этому] стремились, или ныне легкомысленно отказались“. (6) Ибо кому из людей не приходит на ум совершенно банальная мысль, а именно: про тебя скажут, что ты страстно стремился к тому, к чему страстно стремился, и легкомысленно отверг то, что легкомысленно отверг? (7) Но я полагаю, что, если бы было сказано так: „Quae vos per hosce annos adpetistis atque voluistis ea nunc si repudiaritis, abesse non potest quin aut olim cupide adpetisse aut nunc temere repudiasse dicamini“ (To, к чему вы страстно стремились и чего страстно желали в течение последних лет, если теперь вы от этого откажетесь, то не сможете избежать того, чтобы о вас не сказали, что вы или недостаточно страстно к этому стремились, или ныне легкомысленно отказались), (8) тогда фраза, конечно, была бы более весомой и уж всяко более содержательной и получила бы в известном отношении справедливую оценку у слушающего. (9) Ведь теперь эти слова cupide (страстно) и temere (легкомысленно), в которых заключен основной смысл, помещены все же не в завершении фразы, но более сдвинуты к началу и находятся там, где их еще не ожидают. [Эти слова], которые должны возникнуть из самой сути дела, произносятся еще до того, как обстоятельства этого требуют. Ибо тот, кто говорит: „si hoc feceris cupide fecisse diceris“ (если ты это делаешь, про тебя скажут, что ты сделал это со страстью), характеризует обстоятельства, взаимосвязанные мыслью и известной логикой. Тот же, кто говорит: „si cupide feceris, cupide fecisse diceris“ (если ты делаешь это со страстью, про тебя скажут, что ты сделал это со страстью) произносит почти то же самое, как если сказать: „si cupide feceris, cupide feceris“ (если ты делаешь со страстью, [значит] ты делаешь это со страстью). (10) Я указал на все это, — сказал [Тит Кастриций], - не для того, чтобы упрекнуть в ошибке Гая Гракха — пусть боги даруют мне более достойное желание, — ибо, если кто-то сможет указать на недостатки или ошибки у столь сильного в красноречии мужа, все это будет поглощено его авторитетом и уничтожено древностью, но затем, дабы вы позаботились о том, чтобы вас не ослепило с легкостью ритмичное звучание гладкой речи, и для того, чтобы вы прежде всего думали о смысле содержания и собственном значении слов. Ведь если вам действительно кажется, что была произнесена сильная, цельная и искусная фраза, тогда вы рукоплещете по ходу развертывания речи, а если в словах, связно и ритмично организованных во фразу, заключается пустой, ничтожный и ненадежный смысл, разве вы не подумаете, что дело обстоит не иначе, [чем] когда люди, отмеченные явным уродством, с нелепым выражением лица, вызывающим смех, жестикулируют, подражая актерам».