Аттила
Шрифт:
— Это выходила Тцаста, супруга Хельхала, самого близкого человека к повелителю, — сказал Эдико. — Видите там высокого старика на белом коне. Он едет как раз позади господина. Из всех гуннских знатных женщин только ей предоставлено право приветствовать таким образом повелителя при его въездах, поднося ему национальное, священное гуннское блюдо: сырую конину с сырым луком.
Глава IV
Вот Аттила проворно и ловко, как юноша, спрыгнул с не оседланного коня. Но спрыгнул он не на землю: один из славянских князей, на долю которого выпала на этот раз такая высокая честь, склонился пред ним на колени, подставив ему под ноги свою спину.
Большая толпа народа — женщин и мужчин устремилась теперь прямо к повелителю. Тут были и германцы, и славяне, и финны, и гунны, даже римляне и греки, все они громко кричали каждый на своем языке, перебивая друг друга и с мольбой протягивая к нему руки, один просил выслушать, другой — помочь, третий — защитить.
Аттила стоял неподвижно. Выражение лица его было серьезно. Взоры всех были устремлены только на него. Но вот стража, тесной стеной окружавшая его со всех сторон, по его мановению расступилась, чтобы пропустить просителей.
Просители, предварительно обезоруженные и обысканные, подходя к повелителю по одному, повергались пред ним на землю, целовали его голые ноги (так как и он, по гуннскому обычаю, не носил обуви) и приносили ему свои просьбы и жалобы. Дела он решал по большей части тут же, на месте, произнося свои заключения на гуннском языке. Очень многие уходили от него с ликованием, громко выражая ему свою благодарность.
В это время к повелителю приблизился один из гуннских вождей в богатой одежде. Стража почтительно приветствовала его. Он низко поклонился Аттиле и сказал: «Господин, прости, что твой раб обращается к тебе с просьбой».
— Ах, это ты мой верный Чендрул! Ты растоптал для меня копытами коней своих целый народ амильцуров. Для тебя я сделаю все, чего бы ты не пожелал.
— На охоте я слышал, что ты можешь того громадного буйвола, который попал в капкан…
— Из любви к тебе я охотно сделаю это в поучение моим подданным. Приведите исполина болот, а ты, оруженосец, принеси мою секиру, которая всех тяжелее!
Народ, теснившийся вокруг, боязливо отхлынул в сторону: тридцать охотников стащили с повозки страшное чудовище, громадного буйвола, ноги которого были спутаны канатами, так что он, подгоняемый ударами гуннских бичей, с трудом мог двинуться вперед. На мощную голову его был накинут кожаный мешок с отверстиями для двух громадных рогов, которые далеко раскинулись по сторонам. На каждом роге висело по нескольку человек гуннов, тащивших плененного царя лесов… Вдруг измученный зверь нагнул свою мощную шею с густой, косматой, щетинистой гривой, страшно заревел и, взмахнув головой, с такой силой сбросил своих мучителей, что они, взлетев на воздух, упали далеко по сторонам его.
Но уже через минуту на рогах его повисло еще больше гуннов. Зверь снова заревел, но на этот раз как-то глухо, жалобно.
— Стойте! — приказал Аттила. — Пустите его! Снимите канаты! Отойдите все!
Буйвол, как бы удивясь неожиданному освобождению, на мгновение остановился, протянув голову.
Аттила подошел к нему с левой стороны. В его руках, будто молния, блеснула секира. В то же мгновение голова зверя в мешке, отделенная от туловища, покатилась по земле. Кровь хлынула широкой струёй, далеко обрызгав окружающих. В то же время с глухим шумом рухнуло громадное обезглавленное туловище.
Оглушительным воем встретили гунны подвиг своего повелителя. Среди этого воя с трудом можно было разобрать отдельные слова: «Аттила! Отец, великий отец, повелитель мира! Слава Аттиле!»
— Да, слава тебе, Аттила, — воскликнул князь, опустившись пред ним на колени, — нет на земле равного тебе.
— Думаю, что нет, — сказал тот спокойно, возвращая секиру оруженосцу. — Я дарю тебе, дорогой Чендрул, голову этого буйвола в память твоей верности, а рога велю обложить для тебя золотом…
Когда дикая суматоха наконец улеглась, послы решили, что теперь настала удобная минута заявить Аттиле о своем прибытии и просить аудиенции.
Эдико согласился исполнить их желание. Пройдя через ряды почтительно расступившихся пред ним стражей, он подошел к господину и, указывая рукой на ожидавших вдали римлян, что-то прошептал ему на ухо.
Аттила даже и не взглянул на послов.
Легкая краска не то гнева, не то радости вспыхнула и тотчас погасла на его желтом лице. Немного погодя, он громко и ясно произнес по-латыни: «Послы от императоров? — Это не спешно! Меня ждут послы от финнов, от эсфов, от утургуров, от итимаров, от акациров и еще от трех других народов, названия которых я забыл. Все они будут приняты прежде».
Затем он повторяли то же самое, обратившись к своим князьям, на гуннском языке и, повернувшись спиной к римлянам, медленно, с гордым спокойствием, не лишенным величия, стал подниматься по ступеням в свой деревянный дворец.
Глава V
В тот же день вечером в небольшой комнате одного из лучших домов лагеря сидели два человека и дружески беседовали.
С узорчатого потолка спускалась лампада превосходной восточной работы, обливавшая комнату мягким, ровным светом. Вся остальная обстановка носила резкий гуннский отпечаток: низкие скамейки, на которых можно было сидеть только согнувшись. Обделанные и не обделанные шкуры разных животных, преимущественно лошадей. Вместо стола — опрокинутый вверх дном, высокий четырехугольный, сколоченный из не обтесанного соснового дерева ящик. Конская упряжь, охотничьи снаряды и различные принадлежности гуннского вооружения развешены были по стенам или в беспорядке разбросаны по глиняному полу, который вместо ковров был покрыт грязными, издававшими неприятный запах циновками.
На одной из скамеек, прислонившись к стене, сидел Аттила. Он сидел, закутавшись в свой темно-красный плащ, молча, неподвижно, в глубоком раздумьи, опустив мощную голову на грудь. Маленькие, некрасивые глаза его были закрыты. Но он не спал: по временам ресницы его поднимались.
На полу, у ног его, на лошадиных шкурах лежал, опершись на локоть, почти лысый старик с седой бородой. Это был хозяин дома — Хельхал. Он не сводил глаз с господина, внимательно следя за выражением его лица.
Наконец после долгого молчания старик заговорил.
— Выскажись, господин, — начал он спокойно, почти беззвучно, — тебе нужно высказаться. Ты уже давно обдумал все свои тайные планы. Я знаю, тебе хотелось бы поговорить о них. Я замечал это, когда мы были на охоте, ехал ли я возле тебя, или молча лежал у костра. Говори же! Хельхал не выдаст.
Аттила глубоко вздохнул, будто стон вырвался из его широкой груди.
— Ты прав, старик, — сказал он. — Как часто, почти всегда, ты угадываешь мои мысли. Ты не любопытен, я знаю. И теперь ты хочешь, чтобы я высказался, только потому, что это облегчит меня. Да, я хочу, я должен говорить с тобой, но только не о моем решении относительно этих послов или о планах на будущее время, а прежде всего о прошедшем: только прошедшее объяснить тебе мое настоящее и только настоящее объяснит будущее.
— Подвинься поближе, Хельхал: о том, что я скажу тебе, нельзя говорить громко. Я изолью пред тобой все, что уже давно кипит в глубине души моей, я открою тебе тайны, с которыми я молча носился не год, не два, а целые десятилетия. Высказать их наконец — приятно. Но кому мог я довериться? Для женщины такие мысли слишком тяжелы. Мои сыновья? Но они слишком юны. Брат…
Он слегка вздрогнул и замолк.
— У тебя нет брата, господин, — быстро и боязливо взглянув на него, сказал старик. — Князь Бледа давно уже…