Чтение онлайн

— Да, правда, — подтвердил Визигаст, — это — славный подвиг.

Ильдихо внимательно прислушивалась к словам жениха.

— Я никогда об этом ничего не слыхала, — прошептала она. — Расскажи, как это случилось.

— Это было несколько лет тому назад. Вендские разбойники напали на горную страну маркоманов. Мужчины вместе с женщинами, детьми, стадами и имуществом скрылись в крепкой засеке, на вершине покрытой лесом горы, на реке Альбисе, и здесь были окружены многочисленными толпами вендов. Начался приступ. Долго выдерживали его храбрые маркоманы. По ночам зажигали они костры, призывая тем соседей на помощь… Но увы, все напрасно!.. Лучше всего они отражали врагов стрелами, из лука они стреляли без промаха: маркоманы считаются лучшими стрелками. И в стрелах и в луках у них не было недостатка, но у них не хватало тетив, которые от частого натягивания луков лопались одна за другой. Враги скоро заметили, что осажденные почти ужо не стреляют, а только сбрасывают камни и сучья. С диким воем бросились они на гору, подымаясь все выше и выше… Тут оборвалась тетива и у самого Гарицо, предводителя маркоманов. Со вздохом бросил он на землю бесполезное оружие. Но Мильта, его молодая красавица-жена, которая стояла тут же, подавая ему стрелы, вскоре снова подала ему его лук, но уже с натянутой тетивой. Она сделала тетиву из своих роскошных густых волос, обрезав их тут же. Храбрец вскрикнул от радости и, поцеловав жену, схватил в руки свое любимое оружие. Он прицелился и поразил на смерть предводителя врагов, который уже взбирался на засеку. Тотчас примеру Мильты последовали все женщины и девушки, и вскоре снова засвистели стрелы, распространяя смерть в густых толпах полунагих врагов, которые, в надежде на верную победу, осмелились подойти слишком близко. Они падали друг возле друга, как колосья, поражаемые градом. С проклятиями бежали враги вниз по склону холма. И прежде чем они успели приготовиться к новому нападению, на западе прозвучала труба. Сам король Хариогаис вел на выручку вспомогательное войско. Разбойники бежали на восток, преследуемые по пятам всадниками короля… Гарицо снял с лука волосы своей супруги, нежно поцеловал их и посвятил Фригге, повесив их в ее святилище… Эта женщина, эти волосы спасли их всех…

— Это сделала женщина, это сделали волосы женщины, — прошептала Ильдихо, пожимая жениху руку.

Успокоившись во время рассказа, Дагхар возвратился на свое место. Он сел, облокотясь на свою арфу.

В это время, раздвинув густую толпу слуг и домашней челяди, выступил вперед гунн лет пятидесяти. На нем был короткий шелковый плащ яркого зеленого цвета, почти сплошь покрытый золотом. Его шею в три ряда обвивала цепь с подвешенными к ней золотыми кружками и четырехугольными бляхами. Вделанные в них драгоценные каменья при свете смоляных факелов, освещавших залу, искрились и блестели разноцветными огнями. Он вышел на середину залы, где оставалось свободное пространство между обоими рядами столов. При каждом его движении золотые бляхи гремели и звенели к невыразимому удовольствию гуннов, которые приветствовали его громкими криками. Дценгизитц прислал ему со слугой большой кусок теплого топленого свиного сала, достав его пальцами из стоявшей перед ним превосходной коринской вазы, а князь Дценцил, встав со своего места, сам подошел к нему и, смачно поцеловав в обе щеки, подал ему свой черепаховый кубок.

Набив сала за обе щеки, гунн с жадностью запивал его вином и при этом чуть ни до земли отвешивал поклоны повелителю.

— Ах, Дрильксал, мой славный певец! — сказал Аттила, милостиво отвечая на его поклоны. — Здравствуй! Как я вижу, еще не все бляхи на твоей цепи украшены камнями.

— За каждую из твоих побед, о великий господин, которые я воспевал, ты дарил мне по драгоценному камню.

— Хорошо! Скоро, надеюсь, на всех бляхах у тебя будут драгоценные каменья… — За что бишь я тебе дал этот прекрасный смарагд?

— За мое пение в день падения Виминация.

— А тот так ярко горящий рубин?

— Я выпросил его у тебя за песню в честь погибшей в огне Аквилеи.

— Камень выбран, как следует… Аквилея!.. Долго придется римским искателям старины отыскивать место, где стоял этот город.

— А теперь, господин, позволь мне спеть новую песню в честь твоего победоносного будущей весной шествия от восхода до захода солнца, от Понта до британских островов. Можно, господин?

Аттила кивнул головой.

Два раба внесли и поставили пред гуннским поэтом и певцом на двух низких скамейках его музыкальные инструменты. Он сидел посреди залы на стуле. По левую руку его поставлен был инструмент, похожий на бубны, но со множеством колокольчиков, с стеклянными и медными шариками по краям, которые, в то время как он ударял по бубнам короткой деревянной палкой, звенели и дребезжали. С правой стороны у него стояло что-то в роде цимбал со струнами из овечьих кишок. Певец, ударяя и перебирая по ним медной двузубой вилкой извлекал из инструмента резкие, пронзительные звуки.

С изумлением слушал Дагхар эту ужасную музыку и пение своего гуннского собрата. Изумление его готово было перейти в веселость. Но когда он стал вслушиваться в смысл песни, то в гневе схватился за перевязь, на которой висел его короткий меч.

Гунн воспевал будущий победоносный поход Аттилы на Европу, восхвалял Аттилу и могущество гуннов в противоположность ничтожеству римлян и германцев.

Гуннский Пиндар с трудом мог довести до конца свою песню. Уже во время пения то там, то здесь раздавались в зале дикие возгласы одобрения. Даже страх пред повелителем едва сдерживал воодушевившихся слушателей. Когда же певец кончил, в зале поднялся такой вой и ликование, что казалось, будто разверзся ад, где триста чертей праздновали победу, одержанную сатаной. Гунны бросились к певцу, покрывали его звучными поцелуями и, подняв его на плечи, понесли на возвышение и опустили пред повелителем.

По знаку Аттилы, один из слуг принес большой продолговатый ящик. Когда он открыл его крышку, алчный поэт вскрикнул от изумленья.

— Господин! Какой блеск! Сколько драгоценных камней! Тысячи! О какой блеск! Я не думал, чтобы земля могла их столько произвести!

— Бери! Твоя песня была прекрасна, потому что была правдива. Она обещает полную победу, так бери же полную горсть.

Певец не заставил себя ждать, он бросился к драгоценностям, проклиная при этом свою руку за то, что на ней не десять пальцев.

Между тем шум в зале не утихал… Но вдруг среди криков и воя гуннов послышался иной звук, чистый, ясный и в то же время резкий, как победоносный удар меча.

Гунны внимательно прислушивались к нему. Ихний певец, споткнувшись в испуге, чуть не упал на плечо Аттиле. Шум сразу умолк. Аттила слегка нагнулся вперед. Он узнал певца и грозно взглянул на него.

— Теперь, — прошептал он стоявшему возле него Хельхалу, — теперь приходит конец.

Дагхар стоял, гордо выпрямившись. Щеки его пылали. Серые глаза метали молнии. Быстрым движением руки он отбросил назад свои темные кудри, затем, гневно ударив еще раз по струнам своей треугольной арфы, он сделал шаг по направлению к Аттиле и сказал…

Гунны прислушивались к его словам, затаив дыхание… Визигаст, предостерегая Дагхара, приложил палец к губам. Но юноша ничего не видел… Сердце Ильдихо трепетно билось. С невыразимой гордостью и любовью смотрела она на царственного певца.

— Мы — гости только что прослушали песню гунна, — холодно начал он, — нас не спросили, хотим ли мы слушать этот вой волка. Теперь вы, гунны, выслушайте в ответ и песню германца. Я также не спрашиваю вас, хотите ли вы ее слушать. Если не ошибаюсь, ваш старик, ударяя в свои доски, пел что-то о победах, которых еще не было, и о победоносном шествии Аттилы. Так выслушайте теперь, чем это шествие окончилось.

И он запел на готском наречии, которое было хорошо знакомо гуннам.

Он пел о победе Аэция над гуннами, о бегстве Аттилы и полном уничтожении гуннского владычества с помощью Вотана.

Когда он звучным, торжественным аккордом закончил свою песню, вся зала заволновалась. Гунны завыли от бешенства. С дикими криками устремились они на отважного певца, который бесстрашно и спокойно стоял, не трогаясь с места. Одной рукой прижимал он к груди свою арфу, а другой упирался в бедро. Всякое сопротивление при таком количестве нападающих, конечно, было бы бесполезным. Его высокая фигура выдавалась над напиравшей на него толпой гуннов. Он даже не моргнул, когда мимо лица его пролетел нож, брошенный в него Дценгизитцем. Казалось, безрассудно-храбрый певец погиб безвозвратно. Вся бледная смотрела Ильдихо, как над головой ее возлюбленного сверкали лезвия кривых ножей.

— Остановитесь, если не хотите меня разгневать! — раздался вдруг с возвышения громовой голос.

Будто по манию волшебного жезла, все триста гуннов сразу остановились, как вкопанные.

Дагхар опустил арфу и возвратился на свое место.

— Они умеют повиноваться, — сказал он спокойно.

— Потому-то они и покорили мир, певец. И они удержат покоренное, несмотря на твою арфу, твое копье и твою ненависть, — проговорил Аттила, стоя на своем возвышении. — А вы, гунны, — продолжал он, опускаясь на стул, — уважайте права гостеприимства! За что хотели вы убить певца, за одно слово?.. Наказывать его за то, что он говорил о прошлом? — Стоит ли? — Наказывать его за то, что он предсказывал о будущем? — Это было бы похоже на то, будто мы боимся, что его предсказания сбудутся. Нет, пусть он доживет до того времени, и увидит сам, как ложны были его предсказания, — это и будет ему наказанием, но я сомневаюсь, что он останется жив до того времени. За то, что он высказал желание погубить меня и мое царство, я его также не накажу: я ведь знаю, что сотни тысяч желают того же. Так неужели всех их убивать? Пусть живут!.. Изо всей римской мудрости, какую я только знаю, мне всего больше нравится то, что сказал один римский император: «Пусть они нас ненавидят, только бы боялись». Но…