Чтение онлайн

С этими словами он бросил кольцо далеко от себя в воду.

— Что вы делаете? — воскликнул Дагхар.

— Жаль! Это было сокровище! — сказала Ильдихо.

— Да, это было сокровище!.. Счастливого пути! Я ухожу и никогда уже не увижу более жилища короля Визигаста.

Слегка кивнув головой обоим, он направился к своему коню, который, увидев господина, опустился пред ним на колени, а затем, заржав, снова стал на ноги.

Вскоре конь и всадник исчезли в лесу.

Дагхар, опершись на копье, задумчиво смотрел вслед ушедшему.

— Гм, — сказал он наконец, — если мы только задушим когда-нибудь старое чудовище со всем его родом… этого только его сына мне будет жаль.

В это самое время, на расстоянии почти одного дня пути от последнего пограничного византийского города Виминация (теперь Виддин) двигался великолепный поезд из всадников, повозок и пешеходов. Поезд направлялся на север, на берега Тиссы, в царство гуннов. Впереди ехал и указывал дорогу отряд гуннских наездников на маленьких, мохнатых, тощих, но чрезвычайно выносливых лошадках.

Гуннские наездники разъезжали и по обеим сторонам дороги. То была старая римская дорога, еще довольно хорошо сохранившаяся. Несмотря на то, поезд подвигался вперед чрезвычайно медленно.

Сопровождаемые гуннами богато одетые чужестранцы ехали на превосходных конях, но тяжелые, нагруженные доверху повозки замедляли движение, хотя в каждую из них было впряжено по шести, восьми и даже десяти мулов или лошадей.

Некоторые из этих повозок, похожие на громадные сундуки с выпуклыми железными крышками, были заперты крепкими железными засовами и замками, другие были тщательно покрыты серыми кожами или прочными кожаными чехлами.

На замочных скважинах и завязках кожаных чехлов были наложены широкие печати. Возле повозок шли рослые, белокурые, голубоглазые воины в полном вооружении, с крепкими ясеневыми копьями на плечах. Серьезно, задумчиво, зорко осматривали они окрестность, но не веселы были их взоры, и шли они в глубоком молчании, в то время как византийские рабы и отпущенники, ехавшие впереди и позади каждой повозки, не переставая болтали между собой на испорченном греческом и латинском языке, нещадно, с ругательствами били лошадей, бранили колеса, плохую дорогу, рытвины и камни, попадавшиеся на пути.

Несколько таких отпущенников и рабов пеших и конных, двигались вместе толпой, но если кто-нибудь из них приближался к одной из запечатанных повозок, молчаливый страж, следовавший за ней, останавливал его копьем.

Римляне и византийцы несли несколько богато вызолоченных носилок. Из одних носилок, закрытых с подветренной стороны деревянными ставнями, выглядывала чья- то голова. Когда мимо носилок проехал богато одетый и вооруженный всадник, человек, сидевший в них, стал делать ему знаки, подзывая его к себе.

Этот всадник, статный воин, но наружности германец, находился, по- видимому, во главе всего поезда: он часто останавливал своего скакуна, выслушивал известия, приносимые гонцами с севера из авангарда, давал краткие приказания и ответы.

— Остановись же наконец, Едико! На одно слово! Только на одно слово! — воскликнул по-латыни сидевший в носилках.

Но всадник молча проскакал мимо.

Медленно, с трудом поднимались повозки в гору.

Два всадника в блестящей византийской одежде, почти все время ехавшие вместе, опередив поезд, остановились на вершине холма, откуда открывался вид на далекое пространство. Они сошли с коней и ходили, разговаривая, взад и вперед.

— Что за унылая пустыня, — вздохнул старший и, очевидно, более знатный из них. Ему было около шестидесяти лет. Пук белых как серебро волос, выбивавшихся из-под его круглой, войлочной дорожной шляпы, придавал еще более веса его благородной наружности. — Насколько хватает глаз, — продолжал он, откинув богато затканный золотом плащ и протянув вперед руку, — ни одного селения! Нигде, даже на горизонте, не видно ни башен, ни стен городских. Нет даже признаков жилья. Ни деревни! Ни избы! Ни пастушеской хижины! Ни деревца, ни даже кустика! Только степь, пустошь, болото! Что за пустыня это царство гуннов!

— Это правда, патриций, — заметил другой, печально качая головой (в голосе его слышался сдержанный гнев), — но ведь они сами превратили его в пустыню. Всего лишь несколько лет тому назад это была богатая, цветущая страна. Прекрасные города, красивые виллы, утопавшие в зелени хорошо возделанных плодовых садов и роскошных виноградников, — ведь почва здесь отличается плодородием, страна эта издавна славилась виноделием, — обширные поля, покрытые золотистыми волнующимися нивами. Это была римская область, заселенная народами великого готского племени: остготами, гепидами, ругами, скирами, которые искусно охраняли страну от вторжения других варваров и прилежно и превосходно возделывали ее. Сколько я ни ездил по белу свету, нигде не встречал лучших земледельцев, чем германцы. В городах селиться они не любят, они называют их волчьими ямами, обложенными камнем, в которых нет воздуха и свободы, но поля обрабатывают охотно и с успехом… Двадцать лет тому назад проезжал я по этой самой дороге в качестве посланника императрицы Пульхерии к королю остготов. Тогда совсем иною казалась эта страна! — Но с тех пор пришли гунны!

— Зачем однако эти гунны разрушают все, что даже стало их собственностью? кто знает, — вздохнул патриций, — может быть, навсегда! Зачем они все уничтожают?

— Потому что они должны, Максимин! Потому что они не могут иначе! Ведь это саранча!..

— Ужасный народ!

— А наши императоры вот уже несколько десятилетий подряд ласкают этих чудовищ, льстят им, делают их своими соседями. Раньше даже добровольно отдавали они им целые области. И для чего все это? Единственно для того, чтобы вытеснить германцев. — А ведь это значит — призывать волков в стадо овец, чтобы отогнать от него орла.

— Мне все еще странно, — сказал Максимин, — что я должен путешествовать по стране гуннов. Я — честный, благородный римский гражданин, не совершивший никакого преступления!

— А я, — улыбнулся его спутник, — еще больше тебя должен удивляться, каким образом очутился здесь на этом холме, вместо того чтобы там, в Византии, в уютном кабинете продолжать описание своих прежних путешествий. Вместо того, совсем против воли, я совершаю новое путешествие. И что это за путешествие! К Аттиле! Ведь его именем римские матери от Тибра до Босфора пугают своих детей! И кто знает, вернусь ли я когда-нибудь из этой поездки к своим запискам, свиткам и дневникам, которые в таком образцовом порядке лежат на полках моей библиотеки! Этот гунн уже очень многих послов, которые ему понравились, оставил у себя на всю их жизнь. Случалось, впрочем, что оставались у него и такие, которые ему не нравились. Но такие по большей части жили не долго, — полусмеясь, полусердито закончил он, сжав губы. Видно было, что он на все решился.

— Прости, друг Приск, — возразил патриций. — Это уж моя вина, если не будет окончена твоя книга о посольствах, столь высоко ценимая всеми образованными людьми в Византии…

— Да? Но во всей Византии таких ценителей только семнадцать. Оказалось только семнадцать человек, которые были настолько образованы, что не только похвалили, но и купили мою книгу.

— Если труд не будет окончен, если победоносному слову красноречивейшего оратора не суждено более раздаваться в Византии, я разделю его участь, все равно живой или мертвый.